Глава 17

Почти ровно в час, с двумя бутылками подаренного нам вина и с одним купленным тортом мы с Софой позвонили в дверь с непривычной глазу бронзовой табличкой «Профессор Лев Борисович Лишневский». Надо сказать, что и дом ейного папы был тоже непростой. Находился он у драмтеатра за квартал от набережной Волги. И, как доподлинно мне было известно, жили в нем люди, руководящие областью и городом. Фамилия с таблички мне тоже была знакома.

Вопрос, встревоживший меня, задать спутнице я не успел, дверь открылась. На пороге стоял мужик лет пятидесяти пяти, а, может и старше. В лицах Софьи и этого барственного джентльмена было что-то общее, родственное. Ранее ректора своего университета я видел дважды. Один раз издалека, в актовом зале, сразу после моего поступления в университет. И еще однажды, вблизи, когда срочно пробился к нему на прием, чтобы подписать академ перед уходом в армию. В отличие от своей дочери, на еврея Лев Борисович не походил. Во всяком случае, при взгляде на него, пятая графа мне не вспомнилась.

Родня расцеловалась, а мне досталось крепкое рукопожатие и быстрый внимательный взгляд. Я очень надеялся, что папенька меня не опознали и не вспомнили. В коридоре из-за угла появилась невысокая и как финик сморщенная пожилая женщина. Вот она-то как раз никаких сомнений относительно своей принадлежности к потомкам авраамовым не вызывала. Уже не тетенька, но еще не древняя бабушка была носата и на мир смотрела живыми умными глазами. Ее мелкие коротко остриженные кудряшки были окрашены в непонятный черно-фиолетовый цвет. Завершала ее образ зажатая в зубах дымящаяся беломорина. Встав напротив и не ответив на приветствие племянницы, курильщица без суеты и стеснения очень внимательно рассматривала меня.

- Моя тетя Пана Борисовна! – назвала мне свою сродственницу вдруг оробевшая Софья. – А это Сергей, мой знакомый, – еще больше утратив уверенность в голосе, она представила меня.

- Знакомый, значит!.. – продолжая изучать меня, с неодобрительным сомнением произнесла мелкая, но колоритная тетка, – Левенштейн! Пана Борисовна Левенштейн, – протянула она мне свою сухонькую ладошку.

Рука у мадам Левенштейн оказалась неожиданно крепкой. А голос у этой мелкой и невзрачной на вид тетки был властный и гораздо громче, чем ему следовало бы быть при данных обстоятельствах. Может, это как-то связанно с ее профессией? Либо она пивом круглый год на улице торгует, либо в бане простыни и тазики выдает, сходу предположила моя дедукция. Ей бы еще кожанка с маузером очень были бы к лицу. Цигарка в зубах у нее уже присутствует. Мощная такая карлица! Демон революции твою бога мать..

Пришлось представляться и мне. В каком качестве я был доставлен сюда, я до сих пор так и не узнал. Пока ехали, на все мои вопросы Софья отвечала неопределенно и уклончиво. Единственное, в чем она меня уверила, так это в том, что ни к чему меня этот поход к ее родне не обяжет. И то хлеб!

- Со мной пойдем, поможешь! – скомандовала племяннице любительница Беломора и обе они удалились по коридору, надо полагать, на кухню.

- Пойдемте и мы молодой человек, прошу! – папенька Лев Борисович указующим ленинским жестом направил меня в распашные створки дверей. Я покорно поплелся за профессором, проклиная себя за проявленную вчера мягкотелость. Еще в прошлом бытии мне не единожды приходилось бывать в гостях у родственников моих любимых женщин. Тех, которые снизошли до меня с Олимпа своей богоизбранности. И каждый раз это было то ли экзаменом, то ли кастингом. Я непрестанно чувствовал, что меня осматривают, обнюхивают и ощупывают. Как цыгане чужую лошадь на ярмарке. Решая, свести ее нынешней ночью со двора хозяина к себе в табор или поискать другую, получше. Только, что зубы показать не требовали. Вот и сегодня опять все будет, как всегда. Потому, что народ, подаривший человечеству православие и Христа на кресте, состоит из людей очень консервативных и до крайности обстоятельных в выборе зятьёв.

А квартирка-то знатная, подумалось мне, когда я вошел в зал в три окна, метров двадцати пяти, а то и поболе. Кроме цветного «Рубина», пускающего лаковые блики со своих деревянных боков, у одного из двух окон стоял рояль с закрытой крышкой. Неужто Софья еще и на роялях музицирует, уважительно мелькнуло в мозгу. Ай да Соня! Над инструментом на стене висел портрет красивой женщины. Если бы не ее возраст к сорока, то я бы подумал, что это Софья Львовна. Сходство было поразительным. Если это ее мать, то почему она отсутствует? Посреди комнаты стоял массивный обеденный стол, покрытый скатертью и сервировкой. Профессор взял со стола бутылку коньяка с двумя бокалами и сел в кресло. Мне он указал на соседнее. В зал шмыгнула Софья с какими-то тарелками в руках. Со мной взглядом она почему-то не захотела встречаться. Тем временем профессор наполнил коньяком пузатые коньячные бокалы.

- Итак, молодой человек, как давно вы знакомы с Софьей? – приложившись к своей посудине, спросил он.

Я в это время согревал бокал с коньяком в ладонях, так как бутылку, видимо, недавно достали из холодильника. Вроде бы и ректор Лев Борисович, и даже профессор, а коньяк правильно пить не умеет. А вот я холодный коньяк не пью уже лет тридцать, мстительно подумал я, с завистью оглядывая профессорские хоромы.

- По нынешним временам немало, неделю, как уже, – втянув носом пары достойного напитка, ответил я сонькиному родителю и с удовольствием покатал глоток языком по нёбу.

Отреагировать Лев Борисович не успел, в комнату, на большом фаянсовом блюде его дочь внесла целиком зажаренного гуся. Гусь блестел темно-янтарными боками и потеками жира. Он источал такой аромат, который начисто отбивал интерес даже к коньяку. Захотелось побыстрее услышать приглашение к столу. Это раз! И Лыба, он, все-таки молодец! Хоть он и Лыба. Это два! Продуманная Софа никакого корма мне сегодня с самого утра не задавала. И вот теперь я был готов радовать еврейскую семью своим неподдельно зверским аппетитом. Или огорчать своей плебейской гойской прожорливостью..

- Все за стол! – скомандовала младшая Лишневская-Мордвинцева и я постарался не опередить никого из присутствующих, дабы соблюсти приличия.

Софья указала мне место рядом с собой и мне это понравилось. Потому как ее тетка, еще совсем недавно смотревшая на меня без особой кровожадности, теперь почему-то зыркала очень недобро. Странно это, ведь я ничего еще не успел. Даже сказать чего-нибудь невпопад и уж, тем более, удивить кого-то из присутствующих необдуманным действием. Ни в скатерть не сморкался, ни ложек по карманам не рассовывал, а меня уже не любят в этом доме. Ну и ладно, лишь бы допустили к еде и дали сколько-то времени на поесть, а там бог им судья..

- А расскажите-ка нам молодой человек еще раз, как евреи своим младенцам крестных выбирают? – не выдержав, язвительно обратилась ко мне тетка болтливой вдовы сразу же после первого тоста за знакомство. К слову сказать, в отличие от нас с профессором, потягивающих коньяк, она пила водку.

Лев Борисович перестал жевать, а его дочурка пошла малиновыми пятнами.

- Тетя!! Я ведь тебя просила! – она жалобно посмотрела на сверкающую чернотой колючих глаз родственницу, – Сергей, я только поинтересовалась у тети Паны, правда ли то, что ты мне рассказывал, – попыталась объяснить свою неуместную болтливость Софья и последовавшее за ней бешенство родственницы.

- Нет, конечно, не правда. Это я так пошутил, – невозмутимость, с которой я признался в безобидном розыгрыше вдовы, далась мне нелегко, слишком уж свирепо смотрела на меня ее непримиримая тетка. – Просто я очень веселый человек, Соня! Очень добрый и веселый, – крайнюю фразу я уже произнес, проникновенно глядя в лаза ее тетушки.

Чтобы быть убедительным, мне даже пришлось пожать плечами. Развести руками я не мог, поскольку держал в правой шматок гуся. И, чтобы как-то отсрочить дальнейшие оправдания перед софьиной родней, и собраться с мыслями, я откусил от жареной птицы кусок побольше. И стал его тщательно пережевывать, сосредоточенно глядя в свою тарелку. Стараясь при этом не подавиться под искрящимся взглядом скандальной иудейки. Профессор по-прежнему удивленно молчал, переводя взгляд со своей темпераментной сестрицы на меня, потом на дочь и обратно.

Быстро собравшись, я решил, что отпускать ситуацию на самотек и оставлять инициативу пузырящейся мадам Левенштейн было бы слишком опасно. Последствия могли вылиться в ее непредсказуемую агрессию. Едва дожевав, я быстро наполнил ее рюмку водкой, а софьин фужер вином. И только потом налил нам с ее папенькой коньяку в бокалы.

- За вас, уважаемая Пана Борисовна! За ваш проницательный ум и за ваш кулинарный талант! Сонечка мне очень много про вас рассказывала и я рад безмерно, что мы с вами наконец-то подружились! Ваше здоровье, дражайшая Пана Борисовна! – я стремительно протянул свой бокал через стол и чокнулся с рюмкой оторопевшей женщины.

Софья с энтузиазмом меня поддержала и тоже выпалила свою порцию дифирамбов в сторону родственницы. И только профессор, не понимая происходящего, с видом австралийского страуса, но никак не доктора наук, крутил головой и поочередно оглядывал странно суетящихся сотрапезников.

- Ты где его взяла? – мадам Левенштейн по-пролетарски пренебрегла закуской после того, как профессионально, одним глотком намахнула сорокоградусной. – Я тебя спрашиваю, Сонька, ты кого привела в дом? Кто он такой, этот прощелыга?! – не убавляя голоса, поинтересовалась она и вперила свой жгучий взгляд в расстроенную племянницу.

- Я вовсе не прощелыга, тетя Пана! – отчаянно, вместо Софьи пустился я в оправдания, не стесняясь фамильярности, но и не соглашаясь с этой мегерой, – Я, как раз, наоборот! Я милиционер! И милиционер, прошу заметить, наш, советский! А еще я комсомолец и, можно сказать, приличный человек! - последнее я постарался произнести с наибольшей убедительностью, так как сам в свои слова верил не очень.

- Что здесь происходит, черт возьми? – отморозился вдруг Лев Борисович, – Пана, почему ты так напустилась на молодого человека, и почему он прощелыга?! Изволь сейчас же объясниться, Пана!

Запалив беломорину и тем немного успокоившись, тетка Софы обстоятельно пересказала изложенную мною версию всего вивисекционного ритуала еврейских крестин. От моей трактовки определения крестного отца по иудейской процедуре она не отклонилась ни на йоту. Глаза возмущенной женщины сверкали так же, как и ее папироска во время нервных затяжек.

Профессор Лишневский ржал как конь. Со слезами и всхлипываниями. Его дочь ему вторила. Сначала нервно подхихикивая и неуверенно поглядывая на тетку. А потом также в полный голос, и уже не обращая ни на кого внимания. Наверное, реакция папеньки приоткрыла ей глаза относительно нелепости описываемого церемониала. Мадам Левенштейн оскорбилась поведением родни. Судорожно натыкав свою папиросину в пепельницу, она стремительно выскочила из-за стола. Родственников это не остановило, а вот я поднялся следом. Нам холокоста, который наоборот, не надо! Особенно, со стороны обиженных иудеек. Нам нужен мир во всем мире. Уж я-то знал, что еврейские женщины, когда они всерьез осерчают и назначат тебя причиной своей обиды, это не просто волнительно, это еще и очень грустно. К счастью, тетка кинулась не на выход, а всего лишь на кухню. Это кратно облегчало задачу. Пошел на кухню и я, правда, не так быстро. Шел долго. Хорошие квартиры в этом доме, большие.

Тетя Пана стояла у плиты и, пытаясь добыть огонь, одну за другой ломала спички, нервно шоркая ими об коробок. Слова, которыми она дополняла свои действия, с нормативной лексикой не соотносились никак. Я за такие слова обычно составлял административные протоколы на пьяных люмпенов, как за мелкое хулиганство. Благоразумно не став делать Пане Борисовне никаких замечаний, я молча забрал из ее руки коробок и высек желаемое. Она, должно быть машинально, крутнула на плите ручку. Благодаря нашим совместным действиям конфорка загорелась синим пламенем.

- Чайник? – дружелюбно спросил я, нависнув над чересчур темпераментной тетенькой, так болезненно переживающей за традиции своих соплеменников.

После секундного замешательства мадам Левенштейн согласно кивнула. Свалив этим кивком с моей души камень. Миру - мир, всем бабам - счастье!

Больше никто из нас не произнес ни слова. Зато в комнату мы вернулись вместе, превнеся в нее торт и аромат свежезаваренного чая. Пожалуй, что не такого исхода от случившейся эскапады своей родственницы ожидали профессор и его дочь. Они уже отошли от приступа дикого веселья. Маятник их настроения, походу, уже было качнулся в сторону тревоги. Но, завидев нас с Паной Борисовной, не обливающих друг друга кипятком и ругательствами, папенька с дочкой выдохнули и вновь заулыбались. Теперь, самое главное, это следить за своим базаром и в ближайшие полчаса не взбодрить софьину тетку еще чем-либо. Тем, что она опять сочтет за гнусный выпад оголтелого антисемитизма. А потом, со всем нашим уважением поблагодарить хозяев за гостеприимство и подобру-поздорову валить из этого дома.

- Ну спасибо, голубчик! Повеселили вы меня, давно я так не смеялся! – без околичностей выразил мне признательность Лев Борисович. – Это же надо такое придумать! – он помотал головой, по всей вероятности, представив группу товарищей в пейсах и кипах, сидящих вокруг казана и поочередно ныряющих туда ложками за почетным званием еврейского крестного.

- Лева, разве это смешно? С каких это пор, Лева, тебя стали веселить эти оскорбительные антисемитские пошлости? – уже без необузданной ярости, но по-прежнему крайне неодобрительно покачала головой его сестра.

- И таки да, молодой человек, мне очень хочется верить, что ваша выходка, это всего лишь идиотская глупость, а не злой антисемитский умысел! – с суховатой грустью осудила меня Пана Борисовна. Похоже, что в угоду племяннице она готова была уже поступиться принципами и завершить процедуру остракизма по отношению ко мне.

Нет уж, дудки! На такой печальной ноте, да еще с клеймом олигофрена-антисемита я примиряться с мадам Левенштейн никак не желал. Мне еще почти полтора года в университете учиться, в котором ее брат ректором.

- Наговариваете вы на меня, уважаемая Пана Борисовна, грех это! – попер я буром, – Как это я, будучи комсомольцем, то есть членом Ленинского союза молодежи, могу быть антисемитом?! Вы уж меня извините великодушно, но вы сами себе противоречите! Я, Ленин и антисемитизм! Нонсенс! Разве такое возможно?! Так не бывает! – беззастенчиво уровняв себя с генетическим классиком международного терроризма, пустился я в дебри софистики и демагогии. Ленинского братца Сашу, иудейского террориста, помешанного на взрывах русского царя, я благоразумно поминать не стал. Повесили упыря и поделом ему. Нет плохих национальностей, есть выродки из них.

- При чем тут комсомол и уж тем более, причем здесь Ленин, юноша? – устало махнула рукой софьина тетка и вновь потянулась к своим папиросам.

- А при том! Уж вы меня простите, но если бы вы, уважаемая Пана Борисовна, также как и я изучали в университете историю, то вы бы мне сейчас этого вопроса не задали! – постарался я отвлечь тетку от ее удушливой махры.

Профессор после моих слов утробно хрюкнул и отвернулся, а Софья снова вжала голову в плечи.

- Что?!! Что вы сказали, любезный? – мне показалось, что Пану Борисовну прямо сейчас хватит родимчик. – К вашему сведению, милейший, я заведую кафедрой истории КПСС в политехническом институте! Я доктор наук! Исторических наук, чтоб вы знали! – продолжала распаляться остепенённая, но так и не остепенившаяся к своим зрелым годам темпераментная женщина.

- Тогда тем более мне непонятны ваши претензии, дражайшая Пана Борисовна! Даже я, рядовой комсомолец, не являюсь доктором наук, но как любитель истории, знаю, что Владимир Ильич был исконным евреем. Будь я антисемитом, разве бы я пребывал в организации с его именем? Где тут логика?

- А с чего вы взяли, молодой человек, что Ленин еврей по национальности?

Мадам Левенштейн с подозрительным прищуром принялась что-то высматривать в моих глазах. Интересно, служила ли она в НКВД? И, если служила, то кем? Смотрит, будто целится…

- Ну как же, разве вы не знаете, что его дед по материнской линии Сруль Мойшевич Бланк был самым, что ни на есть иудеем. Или я ошибаюсь?

Историческая женщина пристально и недобро вглядывалась в мои глаза, будто решая, расстрелять меня прямо сейчас или влепить мне всё тот же расстрел, но только с отсрочкой. Ничего не придумав, она достала папиросу.

- Нет, не ошибаетесь. Но откуда вы об этом знаете? Ни в одном открытом источнике этого нет! – вполголоса поинтересовалась мадам Левенштейн. – Я кроме политеха, в университете Марксизма-Ленинизма преподаю и там, уверяю вас, самая обширная библиотека по данной тематике, но и в ней про еврейское происхождение Ленина также никаких данных нет! Это закрытая информация, молодой человек! – назидательно поведала ярая марксистка.

Ха! Удивила! Университет Марксизма-Ленинизма! Он и для меня совсем не чуждое удовольствие. Сомнительное, но не чуждое! В прошлой моей ипостаси, как только загнали меня в КПСС, так сразу и отправили в этот нудный УМЛ на два года. В дополнение к обязаловкМоя библиотекае выписывать газету «Правда» и журнал «Коммунист». Хорошо, хоть посещать его допускалось не каждый вечер, все-таки понимали марксисты, что служба в МВД, это не просиживание штанов в бухгалтерии совхоза «Светлый путь». Однако, к тщательной проверке конспектов в УМЛ относились без дураков, жестко и бескомпромиссно. Не имея собственных конспектов, сдать зачеты было не реально. А вылетев из УМЛ, можно было забыть о хорошей карьере и идти в отдел кадров за обходным.

Ну и, относительно пикантных подробностей о марксистко-ленинской братии, так это сейчас их нет в свободном доступе, а в девяностые, когда началось поветрие на рассекречивание архивов, много чего наружу повылазило. Порой такого порнушно-криминального из того, что коммунистическая идеология изо всех сил стыдливо умалчивала до самого последнего, что покраснеть хочется. И про самих Маркса с Лениным, и про их изощренных последователей.

- А что касается марксизма, многоуважаемая Пана Борисовна, то позвольте спросить, известно ли вам, что поздний Маркс разочаровался в своей теории и заявил, что отныне он себя марксистом не считает? – все дальше и дальше уводил я историческую тетку от скользкой темы антисемитизма и от своей в нем постыдной роли.

- Так вы, друг мой, вдобавок еще и ревизионист?! – всполошилась историчка с незаурядными способностями в области кулинарии, – Или вы провокатор?

- Ни то и не другое, я всего лишь за то, чтобы не делать культа даже из самых признанных классиков. Я за решения двадцатого съезда нашей партии, Пана Борисовна! Классики исторического материализма, они тоже люди. Со всеми своими слабостями, а потому, ничто человеческое им также не чуждо. Тот же Маркс, например, не любил мыться и от того до самой смерти страдал от фурункулеза. А вот племянницу свою, напротив, он очень любил!..

Тут я, пусть и с опозданием, но осекся. Углубляться в тему инцеста главного основоположника научного коммунизма, в эти дремучие времена было смерти подобно. Пылкая проповедница марксизма тоже не решилась продолжать дальнейшие прения относительно своего бородатого божества. Что одного, что второго. В соответствии с традициями и методичками совковых идеологов Пана Борисовна поступила проще, она сразу и бескомпромиссно перешла на личности.

- Никакой вы не милиционер! И уж тем более, никак не советский! Вы идеологический враг! – горячо, но как-то неубедительно кипятилась тетка.

В ответ мне тоже приходилось повышать градус демагогии и ханжества.

- Я, товарищ Левенштейн, вообще-то комсомолец, я добровольцем в армии отслужил! Все проверки прошел и теперь я офицер советской милиции! А вы, вот так запросто мне такие обидные ярлыки изволите лепить! Нехорошо клеветать на молодежь СССР! Не по-нашему это, не по-советски! – поймал я за язык так неосторожно подставившуюся, в общем-то, неплохую повариху.

Мадам Левенштейн растерянно замолчала и, ища поддержки, повернулась к брату профессору. Но тот почему-то не спешил вступать в нашу перепалку. Лев Борисович разглядывал меня и задумчиво попивал коньяк. Софья тоже сосредоточилась на торте, стараясь не поднимать испуганных глаз ни на кого из присутствующих. Я с удовлетворением подумал, что, скорее всего, она уже и сама не рада, что ей удалось затащить меня на их семейную Голгофу.

- А скажите, Сергей, кто ваши родители? – все-таки вступил в разговор хозяин дома, – Если это не секрет, конечно, – тактично добавил он.

- Не секрет. Мои родители давно умерли, еще до моего совершеннолетия. Сиротствую я, – без лишних эмоций выдал я информацию о своем доноре.

- Прошу меня простить! – вежливый профессор не только повинился, но и склонил голову, а потом продолжил, – Ведь это вы, Сергей, тогда, три года назад своего однокурсника избили и в армию из университета ушли?

Оказывается, никто не забыт и ничто не забыто. Теперь уже памятливый ректор не показался мне излишне щепетильным. Пора собираться домой.

- Так это ты Мишку Гольдштейна тогда отлупил? – оживилась Софа.

- Я. – отпираться не имело смысла, память у ее отца была отменной, – Но никакой антисемитской подоплеки в том мордобое не было! – на всякий случай пояснил я ее тетке, специально повернувшись к ней, – Там кроме Гольдштейна, в его компании еще другие активные участники были. И все, как один, гои, – счел нужным уточнить я.

Далее чаевничали и поедали торт мы уже без споров и пререканий. Теткин задор угас, да и высказала она уже все, что против меня имела. Я тоже вел себя прилично. Обстоятельно и, по возможности, честно отвечая на вопросы софьиной родни. А родня, будучи интеллигенцией самого высокого пошиба, допрашивала меня умеренно, границ не переходя. Но мне все больше и больше хотелось домой. Потискав под столом бедро вдовы и обратив тем самым ее внимание на себя, я скосил глаза в сторону выхода. Софья кивнула, но все же прощаться с родней не стала.

- Надо помочь убраться и посуду помыть, – нашептала она мне в ухо, когда отец и тетка увлеклись разговором о чем-то своем.

- Я тогда пойду, а ты оставайся, – прошипел я в ответ и уже в полный голос рассыпался в благодарности за вкусный обед, теплый прием и радушие.

Провожая меня до выхода, Софья попыталась всучить мне ключи от своей квартиры, но я вывернулся, сказав, что у меня дела сегодняшним вечером. Окончательно поручкавшись на прощанье с Львом Борисовичем и Паной Борисовной, я покинул профессорские хоромы.

Отступление

- Кто он, этот прохвост, Соня? Где ты подцепила этого ненормального милиционера? – по-драконьи пуская носом дым, взялась за племянницу Пана Борисовна.

- Ну что ты такое говоришь, Пана, почему он обязательно прохвост? Мне кажется, этот Сергей вполне приличный молодой человек,– заступился за нового знакомого дочери Лев Борисович. – Хотя да, я согласен, он не совсем обычный молодой человек, – подумав, уточнил осторожный профессор.

- Лёва, не спорь! То, что он прохвост и антисемит, это безусловный факт. Да и черт бы с ним! С этим еще как-то можно смириться и как-то можно жить! Да, можно! Потому, что в этой стране других людей нет или почти нет. И уже никогда не будет. Но ведь он ко всему прочему еще и антисоветчик! Да, Лева! Изощренный антисоветчик! И мало того, он почему-то не считает нужным это скрывать! Вот этого я совершенно не могу понять, Лева!

- Позволь,Пана, что же такого он сказал антисоветского? Я от него ничего антисоветского не слышал. Может быть, он с основоположниками что-то напутал, тут я с тобой спорить не могу, потому как я юрист, а не историк. Но и в этом случае ничего антисоветского я не вижу, мальчик вполне может добросовестно заблуждаться!

- Да в том-то и дело, что ничего он не напутал! В том-то все и дело! – вскипела его фиолетоголовая сестра, – То, что он, походя здесь выдал, не знает даже секретарь обкома по идеологии! А его, Лева, в высшей партшколе очень хорошо учили! Ты уж мне поверь! Да что там, секретарь обкома! И я бы, Лева, этого не знала! Если бы в войну не работала в аппарате Мехлиса и не имела высшего допуска в архив ЦК! То, что он тут так запросто наболтал, я видела в личной переписке и в рукописных записках членов ЦК. А на них, Лева, грифы такой секретности стоят, что лучше бы не вспоминать!

Ректор Лишневский призадумался и больше с сестрой в полемику не вступал.

- Так, где ты его взяла, Сонька? – суровая тетка не желала сходить со следа.

- Нигде я его не брала, он сам пришел, – племянница отодвинулась от стола. – Туфли у меня украли, вот Сергей этой кражей и занимается. А то, что он антисемит, это ты зря, тетя Пана, мне кажется, что он и сам еврей. Во всяком случае, он мне об этом так сказал, – без особой уверенности договорила она.

- Дура ты, Сонька! И, похоже, что дура влюбленная. Вот только зря ты на него губы раскатала, не женится он на тебе! Да и не еврей он никакой! – с некоторым сожалением, как показалось Соне, произнесла вполголоса крайнюю фразу тетка. – И пусть его, что не женится, не больно-то оно и надо нам на Колыму за ним ехать! С его-то речами, он туда обязательно загремит! А вот ребенка, Сонька, ты от него роди, это я тебе, как единственная твоя тетка настоятельно рекомендую!

- Ты что такое, Пана, говоришь! Ты на что мою дочь толкаешь? Вот найдет себе подходящего человека, выйдет замуж и пусть тогда рожает на здоровье! Лев Борисович не на шутку возмутился сестринским напутствием его дочери.

- Эх, Лева, Лева! Не лез бы ты в бабьи дела! Пока найдет, пока выйдет, а ей уже четвертый десяток. Или тебе, Лева, внуков не хочется? – невесело вздохнула ректорская сестра. – А от этого нахального антисемита у Соньки хороший ребятенок мог бы получиться. Этот прохвост, он, хоть и гой, но поумнее многих наших будет! – мадам Левенштейн задумчиво постучала гильзой беломорины по папиросной коробке. – Вот ведь сопляк сопляком, а как заговорит, то у меня вдруг такое ощущение делается, что он вроде бы и старше меня самой. Что-то не припомню я похожего среди своих студентов, Лева! И среди аспирантов не припомню. А уж этих оглоедов через меня за двадцать пять лет, ох, как много прошло!