Глава 21

Дело о нашем разводе дошло до суда. Неминуемо! Ведь у нас есть дети несовершеннолетние. И если Ирку станут спрашивать, с кем она хочет жить, то Вовку никто спрашивать не станет. Опека над ним — это главное, что действительно волнует меня в этом случае.

Ирина уже отвергла меня. Я очень надеюсь, что она изменит своё мнение со временем. А пока я стараюсь не чувствовать боль. Заглушить её предстоящими событиями. Переключить внимание на всё, что ещё предстоит.

— Ваша честь! Я требую учесть, что истица в положении, и прошу суд о снисхождении к ней, — обращается к суду мой адвокат.

Алёнка подогнала. Хороший дядька, сочувственный. Но я не уверена в том, что он переплюнет защитника Коростелёва.

— Истица может не присутствовать на суде. Вы можете представлять её интересы, — провозглашает судья.

— Истица желает присутствовать, — деликатно упоминает мой правозащитник.

Иск о разделе имущества предполагает деление поровну. И квартиры, и фабрики, и всех денежных средств. Вот только Коростелёв не намерен делиться.

Фабрика, как выясняется, совместно нажитым имуществом не считается. Она была завещана ему отцом ещё до вступления в брак со мной. Магазин, который он приобрёл впоследствии. Как я думала, приобрёл… На самом деле — арендованная им площадь.

Денежные средства, которыми владеет мой супруг, составляют какую-то смехотворную сумму, от тех, которые я представляла. Либо он выводил всё на какие-то левые счета, либо снимал в наличку. И где-то закопан клад.

«Ну, точно Кощей бессмертный», — приходит нелепая мысль.

Коростелёв нарядился в «рабочий костюм». В деловой! Он сидит, как струна, с непроницаемым лицом. Он уверен в себе. Он подготовился. Как будто знал, что я попрошу о разводе.

Делёжке, таким образом, по суду, подлежит этот самый счёт, наша квартира и две машины. Негусто!

Он на мгновение ловит мой взгляд. И как бы говорит мне: «Довольна?». Я свой отвожу. Меня бросает в жар.

Из зала суда мы выходим по-отдельности. Я намеренно задерживаюсь, чтобы с ним не встречаться.

Но уже у парадных дверей меня караулит свекровь.

Людмила Георгиевна, всегда называла меня только «Катенька». И любила повторять, как её сыну повезло со мной. А моя мама, наоборот, называла его «Юрочка», и всегда говорила, что он просто идеальный муж.

— Ну, что, обобрать решила моего сына? Мало того, что нагулыша ему хотела подсунуть чужого, так ещё и фабрику оттяпать? — звенит её голос, — Вот, дрянь!

— Людмила Георгиевна, — пытаюсь я сохранить хладнокровие, — Я не знаю, что вам там рассказывал Юра…

— А он мне всё рассказал! Мой сын мне всю правду сказал! — дышит она между словами.

Я усмехаюсь:

— Всю ли правду, Людмила Георгиевна? А сказал он вам про то, что в Орле у него была молодая любовница, которая также была от него беременна?

Лицо свекрови вытягивается, как на картине «Крик» у Эдварда Мунка. Рот округляется:

— Чтоо?

Я киваю:

— А сказал ли он вам о том, что он неоднократно бил меня? И по лицу в том числе!

Мне кажется, что свекровь сейчас отступит и ужаснётся услышанному. Уж не она ли всегда говорила, что бить женщину способен только слабак.

Но вместо этого Людмила Георгиевна краснеет на глазах, как будто рак, которого бросили в кипящую воду. Ноздри её раздуваются:

— Ах ты… Ты дрянь! Будь ты проклята! Чтобы мой сын… Да как ты только можешь⁈ Как у тебя только язык повернулся такое сказать на него⁈ Он же любил тебя! Да он же всё для тебя! Ах ты, шлюха проклятая!

Извергнув всё это, он начинает меня бичевать своей сумкой. Сумка у неё тяжеленная. И что она там носит? Продукты? Или гантели?

— Отстань от меня, ведьма старая! — закрываюсь, спасаюсь, как могу.

Натыкаюсь на что-то и падаю. Один из ударов приходится прямо в живот. Я сжимаюсь в комок, чтобы защитить малыша. Пока совсем сошедшую с ума свекровушку не оттаскивают от меня подоспевшие не вовремя люди.

— Вы в порядке? — интересуется кто-то.

В порядке ли я? Я уже никогда не буду в порядке! Моя жизнь никогда не будет нормальной. Уж лучше бы я умерла…

У мамы, как всегда, тепло и вкусно пахнет. Мне навстречу выходит Вовка. Я устало опускаю сумку на пол. Утыкаюсь носом в его макушку и закрываю глаза.

Мама выходит чуть позже. Вздыхает:

— Ну, как?

— Слушание перенесли, — говорю.

— Ничего мы с него не получим! — констатирует мама, — Хорошо, если алименты будет платить исправно.

— Да мне ничего и не нужно, — ворошу я Вовкины волосы, — Мне главное, вот, — и кошусь на него.

Мама роняет с упрёком:

— Ну! Скажешь тоже! Сына-то от матери кто станет отлучать? Бессердечные они что ли?

Я пожимаю плечами:

— Не знаю. Мне кажется, у Коростелёва всюду подвязки. Он выглядел таким уверенным в своей победе.

Вовка отстраняется от меня и поднимает глаза:

— Мам, а ты же не запретишь мне видеться с папой? А то Ирка сказала, ты можешь!

Я сглатываю комок, вставший в горле:

— Больше слушай её! Она тебе всякие глупости говорит.

— А почему она злая такая стала? — жалует сын.

Я крепче прижимаю к себе его голову:

— Просто ей очень больно.