Глава 19

Сойка

– Что, Миха, мастерство не пропьешь, посыпалась все же Льдина, не устояла? – хохотнул Санек, которого я вызвонил на угол Северной и Мира по пути к родительскому дому, чтобы побыл на всякий около Женьки. – Или тут правильнее говорить – течь дала?

– Санек, правильнее ни хрена об это не говорить и даже многозначительно не зыркать, понял? – с трудом удержавшись от перехода на грубость, твердо сказал ему. – Если не можешь так – говори сразу, и тогда отбой.

– Сойка, ты чего? Я же шутки ради ляпнул, – выставил перед собой ладони в жесте «я – пас» Никитин.

Да какие тут к хренам шутки! Чтобы Льдина посыпалась или даже потекла? В смысле взяла и растаяла… Ага, губу не раскатывайте. Там, походу, еще даже до первой стадии разморозки как пешком до Китая. А этот ее взгляд на меня, когда обернулся после разговора с мамой… Бррр! До сих пор в груди стынет и ноет, и каким-то конченым себя почему-то ощущаю, вроде как виноват в чем-то, но исправить – хрен его знает это как, и поэтому чмо бесполезное. Был даже краткий импульс махнуть на все рукой, болт забить и прекратить это нервное дерьмо. В смысле, секс по факту есть? Есть. Сама Ворона меня чем-то грузит? Нет. Ну и супер, живи, Миха, не тужи, психозаморочки обходи подальше, знай себе втыкай поглубже, пока дает доступ к телу охрененная женщина. А что там дальше – потом и поглядим.

Здорово же так… было бы. Если бы у меня взяло и вышло. Но пока что-то не очень. Раньше как у меня было? Общаюсь с девушкой, окучиваю или уже реально до дела дошло – ну супер, я весь в процессе. Пока с ней. А только нет ее рядом и… нет. Свободен и всегда готов к новым свершениям и целям. Работа, помощь друзьям и семье, движняк волонтерский, когда возникают ЧП. Короче, мозгами был я всегда там же, где и телом. А вот сейчас…

– Короче, Санек, ты сильно на глаза Вороновой не лезь, она этого не любит, – начал я торопливо инструктировать друга, глянув на часы.

– Она или ты, когда к ней лезут? – тихонько проворчал Санек, но я это проигнорировал. Нормальный он мужик, знаю, так, бухтит просто для порядка.

– Витек там все по-людски настроил. Если кто к двери подходит – сигналка срабатывает, и экран включается на этой его приспособе. Если просто мимо кто или покрутится и свалит – реагировать не надо. Но вдруг кто попрет прямо внагляк – сразу мне звони и обозначивай свое присутствие. Эти упыри считают, что Женька одна живет, им лишние глаза и уши наверняка не нужны, так что, скорее всего на том все и закончится.

– Миха, а чего ты с начальством не перетрешь насчет разрешения вызова наших дежурных оперов раз такая петрушка? – нахмурился Никитин, осознавая, что дела у нас вполне себе нешуточные могут быть.

– Санек, я сам еще с типами этими не сталкивался, поэтому общий хипеж рано поднимать. Если увижу, что реально гемор грядет, то сразу и перетру.

– Угу, с твоей вечной фигней геройской перетрешь, конечно. Ладно, давай ключи и езжай. Сделаю все в лучшем виде. Посторожу и отсвечивать сильно не стану.

– Женьке только скажи, что, мол мы пересеклись по дороге и разговор у тебя ко мне, а я тебе дал ключи и попросил подождать пока вернусь.

– А она мне прямо возьмет и поверит.

Главное, чтобы моя Льдина мне верить начала, а что она о других мужиках на белом свете думает – глубоко похрен. В идеале – вообще пусть ничего и никогда не думает.

На подлете к дому звякнул маме, чтобы спускалась. Вылез из тачки, чтобы дверь ей открыть, но мамуля естественно сначала расцеловала меня в обе щеки, потом легонько треснула в шутливом подзатыльнике, для чего я покорно склонил башку, а потом пристально уставилась в лицо, будто читая нечто информативное на бегущей по нему строке.

– Мам, тридцатое число и время к обеду. Мы на рынке уже только пустые прилавки застанем, – ее прямого взгляда я не выдержал и посмотрел в сторону подъезда через мамину макушку.

– Да и Бог с ним, сынок. На салатик какой-нибудь наскребем, курочку запечем, лишь бы пару бутылочек раздобыть, да конфет с фруктами детям, вот тебе и стол, – отмахнулась она, но в салон села. – Ты мне лучше скорее расскажи, что же там за девушка, которая тебя, гуляку моего, за живое так прихватила. А потом о своем жилье съемном, супер секретном, куда нам вход закрыт. Или оно у вас уже общее?

– Ну почти угадала, – технично я взялся отвечать на крайний и самый безопасный вопрос. – Я комнату в коммуналке снял, а Женя моя соседка.

Подробности о нескольких месяцах моего непроходящего стояка на Ворону и степени случайности нашего соседства пока опустим.

– Женя, стало быть, – прищурилась лукаво мамуля, а у меня какого-то черта начали греться уши. – Ну и чем же наша Женя такая уникальная, раз так тебе в душу запала?

Уникальная? Всем! Наша Женя… Наша. Тепло ведь как прозвучало. Только моя мамуля вот так умеет. И еще старомодное какое-то «в душу запала». В точку же. Запала, да еще в такие ее места, о которых и сам не знал.

– Вот с чего ты взяла, что она мне туда запала? – однако из чистого упрямства проворчал я, выруливая со двора. – Сколько ты этих девушек моих-то повидала.

– Так ни одну ты, сынок, никогда девушкой своей и не называл.

– Да ладно?

– Так и есть. Говорил «познакомься, это Света» или там «Я сегодня у Лены», «в кино иду вечером с Мариной», но что-то не слышала я от тебя «моя девушка».

– Я и сейчас такого не говорил, мам.

– А то я тебя не знаю и надо мне, чтобы ты все прямо вслух и сказал, – рассмеялась прозорливая родительница, смущая все сильнее. – Разве я слепая, не вижу, что глаза у тебя другие стали.

– Какие еще другие? – я даже в зеркало заднего вида зыркнул для проверки. Глаза как глаза, какие и всегда.

– Шальные будто чуток, и глядишь так, как будто здесь ты, но не совсем. Мыслями по большей части же в другом месте.

Ну… допустим. Определенная… ладно, значительная часть моих извилин сейчас точно в сторону нашего с Вороной жилища направлена.

– Так что, узнаю я, что такого в Жене твоей особенного? – не собиралась просто отставать мама.

– Особенного? Да вроде все как у всех. Две руки и ноги, одна голова и остальное все при ней, – снова сделал я попытку съехать на шутливые рельсы.

– Очень, видать все при ней, – прокомментировала это мое усилие любительница въедливых допросов. – Или дело как раз в голове?

– Да не знаю я сам в чем, мам, – сдался я. – Во всем, походу.

– Не знаешь? А что так?

– Потому что у нас… сложно все, короче, – поморщился я, тормозя на светофоре.

– Миш, сынок, а что в любви сложного?

– Вот прямо сразу любовь! – фыркнул я, но уши совсем уж заполыхали, да и мозги вдруг какой-то кульбит в башке совершили, я аж тряхнул ею.

– А что же, Миша? Она или есть, или нет. А сложно – это обычно об обстоятельствах.

– Вот ты, конечно… – хохотнул я в легком афиге. – Или есть, или нет… Люди годами вместе живут, а понять этого не могут.

– А зачем они тогда вместе? Тут же разобраться не трудно, сын, даже когда «все сложно», как ты охарактеризовал. – Угу, не трудно, как же. Конечно, у них с отцом любовь была прям с первого взгляда, и сколько помню их вместе – вокруг буквально ареол мне вечно чудился, в каждом обычном движении, взгляде. Сейчас такое разве бывает, при нашей общей циничности и… ссыкливости что ли. Любить открыто стало страшно и даже неловко, как если бы ты сразу лох. – Плохо если и трудно бывает, а без этого человека ты себя не видишь. Или удобно все и хорошо, тепло-сытно, но глаза закрыл – и нет человека рядом, только вот это удобно-сытно и остается.

– Мам, а что варианта, когда без человека себя не видишь, но и тепло-удобно, не бывает? – нервно засмеялся я, ковыряясь в себе одновременно.

Вот что еще значит «не видишь себя без этого человека»? Мы с Вороновой под одной крышей всего сутки, откуда мне знать, вижу или нет?

– Бывает, еще как. Особенно, когда вдвоем люди над этим работают. Но в жизни совместной, Миша, всякое случается, и не всегда оно хорошее и легкое, вот в такие моменты и понимается все окончательно.

– Маа-ам, а давай пока не будем о совместной жизни! – взмолился я. – Я как-то не готов еще морально на такие темы говорить!

Я не готов, а уж Льдина моя как не готова! И пока над всем совместным только я один и работаю, если можно это так назвать. Она только обереганием своих границ долбанных и занимается.

– Твоя воля, сынок, – как-то очень уж легко сдалась мама.

Минут пять мы плелись в пробке молча, а потом мою подогретую мамулиными словами до кипения черепушку все же рвануло.

– Я никак не могу к ней подобраться ближе, понимаешь, мам? Не в смысле… того самого, а по-человечески, – выпалил я.

– А подобраться очень хочется? – спросила мягко мамуля.

– Очень, мам. Сроду так ни с кем не хотелось. Потому что она… Особенная – дурацкое слово, ни о чем, но да, я с ней рядом других не вижу просто.

Эх, раз вывалил это, как на духу, то чего уже останавливаться. Рассказал все, ну без интимных подробностей, само собой, и темы с квартирным гемором. Про то, что неделями подходы не мог найти к Вороновой, что она словно ледышка почти все время, и про то, о чем узнал о ее прошлом из рассказа Кольки, и про то, как она перед моим выездом шарахнулась и закрылась. Мы уже стояли у обочины около рынка, а я только когда закончил и опомнился.

– Бедная же недолюбленная девочка, – всхлипнула мамуля, и я увидел в ее глазах слезы. – Куда же ты сунулся, сынок!

– В смысле? – слегка опешил я.

– Да в том и смысл, что такой девочке, если ты до ее нутра нежного дотянешься, любви нужно будет за всех обделивших в этом додать, понимаешь, Мишенька? А это – задача тяжелая и труд ежедневный, сынок. И кто знает еще, когда результат ты увидишь. Вот, как мать твоя и ради девочки этой – и так несчастной – я тебе посоветую: отступись.

– Что?! Это еще почему?

– Потому, что молодой ты у меня еще, чтобы день за днем душу раненую лечить и отогревать. Тяжко это, Миша, обидно от недоверия долгого бывает очень, а тебя вдруг опять погулять на свободу потянет. Право имеешь, вот только если Женю ты эту пригреешь, а потом оставишь – девочку совсем доломаешь. Много других ведь вокруг, сынок, и красивых, и без такого груза на душе. Подумай, Миша, крепко подумай. Еще ведь не поздно остановиться?

– Это как сказать, – пробормотал я. – Приехали мы уже, мам.

Смотря для кого не поздно. Лично я в себе ни желания такого, ни сил на подобное не ощущаю. Это что, выходит – эгоист я конченный?

Сказать, что рыночная и магазинная толкотня помогла мне отвлечься – не-а. То и дело ловил себя на том, что маме помогаю, но и сам гребусь то фруктами, то конфетами, то колбасой, а в башке само собой всплывает «это нам с Женькой».

Ведро краски водоэмульсионки купил, а колер для нее выбирал и опять в мозгах по кругу «ей оранжевый понравится? А лавандовый?»

– Миша, ты у меня уже взрослый совсем, – начала мама, когда припарковался уже во дворе родительского дома.

– Ну типа да, – хохотнул я. – Скоро двадцать шесть годиков.

– Вот и подумай обо всем, что сказала, по-взрослому, не отмахивайся легкомысленно. Авось, найдется другой, кто Женечку эту, набедовавшуюся, отогреть сможет.

Другой? Какой, к еб*еням, другой?

– Мам… – стиснув руль, начал я, впервые в жизни готовый сказать ей прямо, что в наше с Женькой вторжения не допущу.

– Погоди, я не закончила, Миша. Ты это… если все же решение примешь какое, то на сам праздник девушку одну не бросай. Ко мне и первого забежать можешь, не страшно, да и не буду я одна.

– Ну вот, так и знал, что ты только и мечтаешь от меня избавиться, – подмигнул, мигом выдохнув с облегчением ком подкатившего раздражения и едва увернулся от нового подзатыльника.

Мамины покупки наверх оттарабанил, разложить помог, покорно, но очень торопливо слопал суп и второе и, расцеловавшись, помчался… домой.

На елочный базар наткнулся прямо на перекрестке и обзавелся почти двухметровой пахучей красавицей, пусть и сосной.

Лицо открывшей дверь Вороновой показалось бледнее обычного, но встрепенувшуюся тревогу притушило появление из моей комнаты Сашка. Походу, все нормально у нас, и почудилось просто.

Не почудилось. Едва я сгрузил все пакеты на пол, чтобы дух перевести и начать разбирать покупки, хлопнула дверь за торопливо свалившим Саньком, вошла Воронова, да так и застыла, уставившись на успевшую вывалиться и выкатиться всякую всячину, которой разжился. И лицо ее стремительно становилось все бледнее и бледнее, а глазищи распахнулись и потемнели, взгляд остановился.

Я окликнул ее раз, другой, сначала удивляясь молчанию, а потом и обосрался не на шутку, когда моя Льдина взмахнула руками и вдруг начала падать. Еле успел подхватить.5ebdbc

– Сука-сука-сука! – шипел сквозь зубы, бегом относя Женьку в свою комнату и укладывая на диван. – Жень-Жень, родная, что с тобой?

Ответа не было, она лежала передо мной бледная до зелени, вся какая-то прозрачно-тонкая, недвижимая прямо как… и неживая вовсе.

Мысль мелькнула эта, и меня аж тряхнуло, даже зубами лязгнул, потому что и сердце и желудок с шарами будто в тисках сжало нещадно.

Не видишь себя дальше без человека, да, мам? Ну судя по всему этот трындец со мной сейчас и происходит. Ведь не приведи Бог, если она… если с ней…

Женька слабо пошевелилась и я очнулся от ступора, начиная материть себя за то, что торчу столбом, а не действую.

– Тихо, Жень, лежи, я сейчас в Скорую позвоню.

– Не надо Скорую… – слабым голосом ответила Льдина и приоткрыла глаза свои синие-синие. – Просто… голова закружилась…

– Да как же, не надо! – возмутился я. – Что, все люди в обмороки на ровном месте хлопаются, когда просто голова закружится?

– Я серьезно, Сойкин. Не надо. – Повторила она уже твердо и с нажимом. Ага, обычная Льдина стремительно возвращается. – Я просто поесть забыла.

– Ну, бля, чудесно! – бомбануло меня. – Пять вечера, а ты не ела еще ни черта? Жень, че за нахер? Вот, взрослая же ты женщина, и человек хороший, но че балда-то такая?

– Это я-то человек хороший? – Женька резко села, будто ее мои слова ужалили. – Я? Да что ты знаешь обо мне, чтобы называть хорошим человеком? Что ты знаешь о том, что я сделала?!

Хер его знает как и почему, но, видимо, мои ляпнутые от фонаря слова зацепили ее за живое и прям не по-детски. Но мне ведь тоже сейчас не до шуток, и назад сдавать я не собираюсь.

– Ну так, возьми и расскажи, чтобы уже знал.

– Да с какой такой стати?

– Чтобы непоняток в будущем избегать, – привел первый пришедший на ум довод. – Что же ты такого сделала, чтобы потерять право называться хорошим человеком?

– Да плевала я, понимаешь ты меня или нет, – огрызнулась Ворона и вскочила с моего дивана. Ее тут же шатнуло, и пришлось обнять, чтобы не рухнула.

Она рыпнулась, попытавшись оттолкнуть, но как-то неубедительно, сразу затихла, и мы так и пошли до кухни. Воронова, не спрашивая, влезла в мой холодильник и, достав остатки шампусика, приложилась прямо с горла, прежде чем я успел отнять.

– Эй, тормози! – выхватил я бутылку, но Льдина уже сделала несколько больших глотков. – Куда на пустой желудок!

Усадил, быстренько нарубал колбасы, хлеба и сыра из пакетов, поставил перед ней. Вино налил в бокал, поставил рядом с тарелкой, сам сел напротив, терпеливо наблюдая, как Женька ест и пьет, и давая понять, что намерен-таки дождаться от нее ответа на свой вопрос.

– Еще есть? – спросила она, не глядя мне в глаза, опустошив бокал.

– Хорош тебе пока.

Женька молчала минуты три, глядя в тарелку и то и дело кривила рот, но наконец вскинула глаза и уставилась в мои с пугающей жесткостью.

– Я убила собственную младшую сестру, Сойкин. Довела до самоубийства. Просто потому, что захотела. Как тебе такое, а?

Не знаю какой реакции она ожидала, но я только сухо кивнул и велел:

– Подробности давай!