Глава 8

Стоило открыть глаза, как вновь подкатила дурнота. Потолок со скрещенными перекладинами закружился, и стоило неимоверных усилий отвести от него взгляд.

– Ну, слава Пресветлой деве! Пришла в себя! – в поле зрения появилась улыбающаяся Лилия. Обязательный к ношению вне стен спальной комнаты платок она держала в руках. Им же стерла что-то липкое на лице царевны. – Я уж думала, окочуришься.

– С чего бы это? – да, Стелла ощущала слабость во всем теле, но не до такой степени, чтобы не суметь подняться хотя бы на локоть.

– Я уж не знала, чем помочь. Сначала ты стонала, а потом как началось!

– Что началось?

– Корчи, пена изо рта. И нечем вытереть. Не колючим же одеялом? Я с испуга платок с головы стянула. Теперь, вот, постирать бы. Только как я простоволосая выйду? – она растеряно развернула испачканную вещь.

– Возьми мой…

– Ой, а я и не подумала… – соседка сдернула со стула платок, и вся аккуратно сложенная на нем одежда царевны упала на пол. – Ой!

– А кто меня раздел?

– Я раздела. А принес Хряк. Ой, Змей, то есть… Ты где была-то? – Лилия перешла на шепот. – Я и не знала, что подумать. Ты вся бледная, словно утопленник, он красный от натуги.

– Не помню, – Стелла села. Босые ноги, высунувшиеся из-под одеяла, тут же озябли. – Совсем ничего не помню…

– Ну и ладно, – соседка махнула рукой. – Раз никто из монахинь со стонами и слезами вокруг не бегает, значит, ничего ужасного не случилось. Правда, как только тебя притащили, к нам в комнату настоятельница заявилась. Ага. Сама. Грозная такая, хмурая. Хряка погнала прочь. Глаза твои пальцами раздвинула, а как что-то в них разглядела, брови еще крепче у носа сомкнула, головой покачала и сказала, чтобы не тревожили. Я и не тревожила, пока не началось…

– Сколько я… м-м-м… спала?

– Да, считай, сутки. Мы уже и поужинали, и позавтракали, и на обед сходили. И тебе, вот, припасли. Остыло, должно быть.

На столе стояла миска с торчащей из нее ложкой, рядом лежала краюха хлеба.

В дверь кто-то поскребся.

– Кто это? – царевна испуганно натянула одеяло до носа.

– Хряк. Я уже и сердилась, и ногами топала, а он все равно под дверью околачивается. Настырный какой, – Лилия торопливо накинула на голову платок, сунула нос в приоткрывшуюся щель. – Чего тебе?

Там что-то пробурчали.

– Давай! – зашептала в ответ соседка. – Все-все. Иди. Да, хорошо ей. Сейчас вот поест и еще лучше станет.

Вернулась с корзинкой, из которой торчало горлышко бутылки из зеленого стекла, поверх тряпицы лежала сдобная булка, добро посыпанная маком, а рядом красовались восковыми боками два яблока.

– И где же это он такое богатство раздобыл? – Лилия сноровисто извлекла бутылку, выдернула пробку, поднесла к носу и разочарованно протянула: – Фи, молоко. Хорошо хоть теплое.

Чашки в комнате не нашлось, поэтому царевна впервые в жизни пила из бутылки. Жадно жевала булку, совсем не обращая внимания на то, что молочные струйки портили и без того несвежую нижнюю рубашку.

Лилия сидела напротив, вздыхала и вертела в руках батистовый платочек с кружевной отделкой, только что обнаруженный ею на дне корзинки. Поймав печальный взгляд, Стелла, которую тканевой подарок нисколько не удивил (видела платочки и поинтереснее), жевать прекратила и только сейчас осознала, что поступила плохо – следовало бы поделиться сдобой с подругой, которая заботилась о ней всю ночь.

– Не-не-не! Ешь сама! Ой, ну, разве что самую малость… Спасибо, – Лилия отложила платочек. Откусив от булки посыпанный маком край, от удовольствия закатила глаза. – Вот будь добра, скажи, как так получается, что ты в монастыре всего третий день, а тебя уже и на руках поносили, и платочек кружевной пожаловали, и такой вкуснятиной одарили?

Царевна пожала плечами. Стряхнула крошки с груди, подцепила яблоко, протянула его соседке, во второе сама вцепилась зубами. Было оно сочное, сладкое, ароматное.

– Если платочек понравился, забери себе, – с полным ртом сообщила царевна. Все, что нужно было для счастья, она уже получила.

– Ой, как-то совестно брать дареное…– а глаза у Лилии заблестели. Было заметно, что заполучить милую вещицу ей хочется. – Спасибо!

Когда воспитанницы с яблоками почти разделались, за дверью послышался приближающийся стук – как будто кто-то размеренно бухал молотком по полу. Дверь распахнулась и на пороге появилась старая, сгорбленная годами монахиня. Опираясь на клюку, она вошла в комнату и устало выдохнула.

Лилия подхватилась пододвинуть стул, потому как казалась, что гостья вот-вот рассыплется, но была остановлена властным движением руки.

– Оставь нас, – голос был под стать. Скрипучий, как те ворота на заднем дворе царского гостевого дома, что открывались для телег с добром.

– Я платок постирать, – подруга перевела взгляд на Стеллу. Та только успела кивнуть.

От старухи пахло. Не сказать, что неприятно, но был тот запах каким-то густым, резким: словно кто-то невидимый глубоко в дерн вонзил лопату, и откинул пласт черной, жирной земли. Туда же примешивались ароматы еловой смолы и меда.

– Встань! – приказала монахиня, и царевна, так и не нащупав ногой башмаки, поднялась, вздрогнув от холода стылого пола. Под пристальным взглядом она чувствовала себя неуютно: сразу вспомнились и испачканная рубашка, и подтеки молока на шее, и свалявшиеся волосы. Стелла одернула ворот, провела ладонью по голове и робко улыбнулась.

– И откуда же в тощем теле такая силища? – старуха цокнула языком и пошла по кругу, внимательно рассматривая и виднеющиеся из-под короткой рубахи острые коленки, и торчащие лопатки, и косу, которую небрежно перекинули на спину.

– Какая, бабушка, силища? – переспросила Стелла, поворачивая голову, чтобы заглянуть в черные впадины, где прятались глаза гостьи.

– Мертвых поднимать, – коротко ответила монахиня и неожиданно рассмеялась. Каркающие звуки мало походили на смех, скорее на кашель. Отсмеявшись, старуха вытерла сухонькой ладонью слезящиеся глаза и, наконец, села. – Что? Не ожидала? Это тебе не девок в деревне обнимать, у которых чиряк на носу выскочил.

– А откуда вы знаете?.. Ах, да, настоятельница рассказала.

***

Был такой случай, был. Бежали они ватагой по околице, торопились к кукурузному полю, где спелые початки свои рыжие косы на ветру сушили, но плачь, донесшийся откуда-то из-за куста, заставил Стеллу остановиться. На скамеечке, скрытой от взора, сидела сестра одного из «грабителей». Любимый вот-вот заявится со свахой, а тут на тебе, прыщ на весь нос! Пожалела невесту царевна, прижала к себе, погладила по голове, да посоветовала в холодной воде умыться, приговаривая: «Хвороба уходи, красота вернись».

Девка, как назвала ее старуха, поверила, тут же побежала к рукомойнику. Через братца потом передала скатерку, собственноручно расшитую узорами по кайме. Царевне было приятно.

***

– Так та монахиня не умерла? – конечно же, Стелла помнила, где провела ночь, но рассказывать соседке о том, что из-за ее объятий человек испустил дух, побоялась. Да и вообще, как она уже усвоила, о своем даре лучше помалкивать.

– Нет, не умерла, – старуха скрестила ладони на набалдашнике клюки. – Мало того, умирать передумала. Передала тебе, что через недельку-другую, как в силу войдет, сама придет благодарить. Ты, девонька, умница.

Как-то сразу отпустило.

Стелла была бессовестно счастлива. Впервые, не считая того прыща на носу невесты, ее хвалили.

– Бабушка…

– Называй меня сестрой Даруней, – перебила монахиня.

– Сестра Даруня, а вы знаете, кто я? – и вовсе Стелла не допытывалась, знает ли старушка, что перед ней стоит особа царских кровей. Ей до колотья за грудиной хотелось узнать, кем ее сделал доставшийся от матери дар: монстром, мучающим болью, или избавителем от порчи.

– Конечно, знаю. Сегодняшняя ночь показала, что ты целительница, каких свет не видывал. Только даром своим распоряжаешься плохо, не рачительно, а потому иссушиваешь себя чуть ли не до донышка.

– А как бы научиться рачительности?

– Сестра Светица и научит. Та самая, что нынешней ночью ожила. Она тоже из целителей.

– Так почему себя не исцелила? Почему до смерти довела? – царевне вот ни разу не приходилось болеть. – Разве что… – тут она вспомнила о шраме на коленке. Рана затянулась быстро, но след от нее остался.

– Тут, девонька, нужно научиться различать, что есть чернота в теле человеческом: то ли болезнь его разрушает, то ли плохие мысли и поступки. Злость, зависть – они ведь не лечатся. Затаятся до поры до времени, потом вновь змеями клубиться начинают. А для вас, целителей, вытаскивающих пороки вместе с болезнью, они губительны. Свой след оставляют. И когда сосуд переполняется, смерть тут же вырастает у порога.

После слов монахини Стелле стало не по себе. Она точно наяву видела, как за закрытой дверью топчется Смерть и ждет – не дождется, когда ее, царевны, сосуд наполнится чужими грехами.

– А чего это ты побледнела?

– Так я, считай, все пороки из сестры Светицы повытягивала? – Стелла прислушалась к себе. Вроде и сердце бьется не как обычно, да тошнота вновь подкатывает. Вспомнилось, что и мачеху доброй женщиной назвать нельзя, а она ее ужас как сильно обнимала. – Неужели я сама черной-пречерной изнутри стала?

Старуха вновь рассмеялась. Закашлялась, прижала кулак ко рту.

– Пока ты дите, не липнет к тебе ни злоба, ни зависть, а потому ты чиста. А вот как в возраст войдешь, то… – монахиня замолчала. Медленно поднялась со стула и пошаркала на неразгибающихся ногах к двери.

– Что? – выдохнула царевна ей в спину.

– К тому времени научишься различать, – отмахнулась сестра Даруня. – Пойду я. Тяжко мне рядом с твоей силой. Давит.

– Постойте, бабушка! Дайте я вас обниму. Если уж я целительница, то почему бы не помочь вам в вашей немочи?

– От старости спасения нет. Она же не болезнь. Всему свой черед. Жизнь и смерть как две сестры, что помогают появиться на свет и вовремя уйти. Ну, обнимешь ты меня, на время полегчает, а дальше-то что? Будешь хвостом за мной ходить и каждый раз, как мои суставы заскрипят, примешься обниматься да к жизни возвращать? Нет, девонька, у тебя другое предназначение. А со мной морока одна. Вот если бы было у меня Кольцо Жизни, которое надел и никого более не тревожишь, тогда дело иное. Но и оно в старости лишь временное облегчение дает.

– Ой, знаю я такое кольцо. Батюшка рассказывал, что благодаря ему после нападения волков выжил. Мамка отдала, выхаживая, иначе умер бы…

– Наслышана я о той печальной истории и не понимаю, зачем делать такой подарок человеку, не знающему благодарности? Сама ведь в родах умерла, тебя произведя на свет.

– Она любила, потому и отдала колечко. Я так думаю, – царевна потупилась. Ей неприятно было слышать, как отца ругают. Смущало еще, что старая монахиня всю подноготную царской семьи знает. Наверняка Мякинина работа.

– А почему же он столь драгоценный подарок не вернул? – продолжала допытываться старушка, хотя уже распахнула двери, чтобы уйти.

– Так отец не знал, что мамино кольцо непростое, пока на него один заезжий иноземец не указал. Думал, на память дали, – нашла оправдание Стелла. Даже полегчало немного, когда монахиня, принимая эту правду, понимающе кивнула.

Даруня смягчилась в лице.

– А ведаешь ли ты, Луна, что то Кольцо Жизни прежде в монастыре хранилось? И остальные, что по миру разошлись, здесь были сотворены? Пелена Смерти, Белый камень, помогающий младенчикам, браслет перемещения, что был назван неблагозвучным именем Червь – все они рукотворные чудеса Мятущихся Душ.

– У вас здесь такие сильные маги живут?

– Жили. Тем кольцам-браслетам почти тысячу лет. И думается мне, что пришло время новым чудесам на свет явиться.

Царевна не успела задать вопрос, с чего вдруг такие мысли посетили старую женщину. Она сама ответила, погладив Стеллу по плечу:

– Ты одна из тех магов, детонька. Ты не просто целительница, ты – Жизнь Возвращающая.

***

– Ты видела, – настоятельница стояла у окна и наблюдала, как птицы ловко склевывают ягоды рябины, – у дверей Луны Змей вьется?

– Тянет его к ней, – поддакнула Добря, пытаясь оттереть с мизинца чернильное пятно. – А как иначе? Пальцы должны собраться в кулак. И насчет Лозы я не сомневаюсь. Вчера за завтраком глаз от нее отвести не мог.

– То-то и оно, – вздохнула Мякиня, возвращаясь к столу. Села в кресло, пододвинула книгу, в которой только им двум и были видны записи. – Печалит меня то, что «рожденного от брата с сестрой» среди наших воспитанников нет. Надо дальше искать.

– Я тоже надеялась, что он сам проявит себя, как первые двое. Мало кто сознается, что является плодом кровосмешения.

– Дитя греха может и не знать, – настоятельница с хрустом перевернула страницу.

– Будем ждать, сестра. Будем ждать.

– Не упустить бы время.