Глава 13

– Все из-за нее? Из-за этой малолетки?

Лоза закрыл глаза. Трудно разговаривать с женщиной, когда она не слышит даже себя.

Отгородиться от разъяренной Стрелы не получилось: она вцепилась в лямки кожаного фартука, который Лоза надевал, работая с заговорами и боевыми артефактами. От гнева губы воспитанницы стали еще тоньше.

– Я не извращенец, – произнес он, стараясь как можно мягче убрать руки Стрелы. Как же он раньше не замечал, что у нее такая жесткая и мозолистая кожа? Загар с лица не сошел даже сейчас, поздней осенью, а потому, стоило воспитаннице, все лето пропадающей на стрельбище, деланно удивиться, как он разглядел светлые полоски морщин в уголках ее глаз.

«А ведь она гораздо старше, чем говорит…»

– Не извращенец? Да я сама утром видела, как ты выходил из ее комнаты! – Лоза делал Стреле больно, крепко сжимая ее пальцы, но она не сдавалась, не отпускала лямки фартука. Влечение к этому мужчине ей, вошедшей в самую пору для любви, не побороть. – Не забывай, что купальня совсем рядом с ее спаленкой.

Лоза вздохнул. Ведь чувствовал, чувствовал, что кто-то за ним наблюдает!

– Если бы я не была раздета, еще там подняла бы тревогу. Поймали бы тебя на горяченьком! – сказала и прикусила язык.

Глаза Лозы сделались страшными. В черных зрачках завертелось что-то вроде омута, в котором она, если не оторвет взгляд, непременно утонет.

– Я же тебя люблю, – уже ласково запела-застонала Стрела, – и ни с кем не хочу делить. Ты только мой!

– Женщина, ты что-то путаешь. Разве я говорил тебе о любви? – голос Лозы был холоден, и Стреле казалось, что по позвоночнику стекают ледяные капли. Они срывались с взмокших вдруг на затылке волос и устремлялись вниз, к копчику. – Разве я делил с тобой ложе? Разве я приносил тебе брачные клятвы?

Как? Вот как он мог при всем своем небольшом росте и скудном телосложении казаться выше и сильнее ее? Той, что готовится стать воином? Той, чьи заговоренные стрелы легко пробивают броню? Той, что одним ударом головы может надолго лишить мужика памяти?

Воинственная дева пятилась, хотя собеседник не сошел с места. Уже давно Лоза отпустил руки, а вздымающаяся грудь не касалась его тела, а он давил, всего лишь одним взглядом давил так, что сбивалось дыхание.

И Стрела вдруг поняла: не уступи она сейчас, жизни ее придет конец.

Лоза заметил ужас в глазах женщины. Сжал пальцы в кулаки, чтобы те не вцепились ей в горло.

– Уходи. И никогда больше ко мне не приближайся, – сделал шаг назад, увеличивая между ними расстояние.

Стрела выдохнула. Ей стало легче. И хотела было вновь пуститься в объяснения, чтобы замолить свой дурацкий поступок, просить, чтобы все осталось как прежде (ведь ей хватало его улыбки, нечаянных прикосновений, долгого взгляда, за которым мерещился интерес), как Лоза обрубил все одной фразой:

– Запомни, я не умею любить женщин. Я умею их убивать.

***

Саардис никогда не знал своей матери. Его это обстоятельство нисколько не удивляло, поскольку дети, которые жили рядом, тоже не ведали женской ласки. Их воспитывали отцы. Взрослые воины отдавали сыновьям все время, всех самих себя, поскольку возлагали на новое поколение большую надежду – возрождение Сулейха. Со всеми его законами и устоями, в которых не было места женщинам.

Да, бахриманам пришлось отступить, спрятаться в глухих местах, наплевав на оставленные богатства и завоевательные планы. С момента разгрома они годами терпели невзгоды и неустроенность и готовы были на большее, лишь бы их мальчики не попали в руки воинов Союза пяти королевств.

Саардис помнил, как сосед не выдержал жизни на болоте и решил вместе с маленьким сыном поискать лучшей доли, но, открыв портал, напоролся на магическую ловушку, которая разнесла отца и сына в мелкую пыль.

Спасшиеся от армии Союза пяти королевств бахриманы гибли один за другим. И по большей части не ловушки были тому виной – грязный болотный воздух, сырость и гнус летом, долгие ледяные ночи зимой мало оставляли шансов не заболеть, выдержать, выжить.

– Отец, а если сдаться на милость врага? Что тогда с нами сделают эти эрийцы и бреужцы? – королевства находились совсем рядом, и жизнь там казалась юному бахриману в сто крат лучшей, чем в забытой Творцом дыре, где они, будто болотные жабы, прятались сейчас. Он же слышал, и не раз, как взрослые вспоминали цветущие сады, белокаменные, прогретые солнцем замки Сулейха, яства, от которых ломились столы.

– Убьют, – коротко отвечал отец.

– Но за что? Ведь ни я, ни ты ничего зазорного не сделали? – и по взгляду понял, что родной человек скрывает страшное прошлое. Именно тогда он, десятилетний мальчишка, узнал, почему у него нет матери, и почему бахриману нельзя любить женщину. Любовь – яд, который отравляет разум, а женщина – зло, которое порабощает и скручивает в болезненный жгут одним своим существованием любого мужчину родом из Сулейха. Вот такая у них судьба…

«Нельзя любить, нельзя поддаваться зову тела, иначе избранницу придется убить».

Бахриманов на болоте оставалось всего девятеро, когда пришла беда. На исходе лета пропали близнецы. Их безутешный отец метался по топям и хлябям, но не мог отыскать и следа своих мальчиков. Сколько им было? На год-два младше самого Саардиса. Значит, больше двадцати лет.

– Они отправились дорогой бахриманов, – успокаивали отчаявшегося Машида, но тот не верил, что сыновья могли его бросить. Через неделю пропал и он. Через две еще четверо.

И в ту же ночь Саардис и его отец поняли, что соседи никуда не ушли. Они так и остались на болотах, только переродились в нежить, пьющую кровь.

– Беги, – молил отец, придерживая рукой рваную шею. – Спаси себя, сын. Лучше смерть в ловушке, чем вечная жизнь кровососа.

Саардис не смог. Не верил, что отец, который любил сына больше жизни, вдруг станет чудовищем и причинит боль.

Он лег в соседней комнате и положил возле себя нож. Заслышав скрип половиц, понял, что старик, несмотря на слабость, поднялся. Отец не стал стучаться в дверь, как обычно, а завозился, заскребся, заорал, будто бездомная кошка.

Не было больше в нем ничего человеческого. Только прыть да безумная жажда крови.

Соврал Саардис Добре, что отец его умер от старости и болезней. Как признаться, что собственными руками отрезал горячо любимому человеку голову? Ему и всем остальным, которые лезли и лезли. Труднее всего пришлось с близнецами. Они напали парой, и просто чудо, что ни один из них так и не смог дотянуться до Саардиса. Он потом осмотрел свое тело, смывая ледяной водой чужую кровь, искал малейшую царапину, но Творец на этот раз оказался милостивым.

Скорбящий сын утопил останки отца в болоте и подался к людям. Вскоре на двери придорожного трактира увидел листок-обращение, где ему, бахриману, предлагали приют в монастыре.

– Сколько тебе лет? – спросила Добря, прикидывая в уме возраст новоприобретенного воспитанника. – «Совсем мальчишка».

Лоза криво усмехнулся.

– Сколько лет назад разгромили Сулейх?

– Двадцать. Или уже двадцать один? – монахиня нахмурила брови. – «Неужели настолько старше?»

– Я помню свою жизнь там. Я помню, как ярко светило солнце, льющийся через пальцы золотой песок, верблюдов, бредущих по барханам. И финики…

– Откуда знаешь всеобщий язык?

– Каждый бахриман обязан знать его. Это наша философия – владеть языком противника. Я понимаю и сносно говорю на эрийском, андаутском, бреужском, – Лоза грустно улыбнулся. – Иначе как бы мы смогли покорить ваших женщин?

– Вот этого я и опасаюсь, – честно призналась Добря.

– Что я соблазню монахиню? – бахриман игриво поднял брови и по тому, как изменился цвет лица наставницы, понял, что и ей трудно справиться с его магией. Лоза впервые не скрывал то, что считалось страшной тайной воинов Сулейха: они могли воздействовать на женщин, обволакивали их своим обаянием, заставляли потерять разум. Влюбленная дуреха верит всему безоговорочно и пойдет ради избранника на многое. Жаль, что мужчины никогда не поддавались этой магии, иначе бахриманам не пришлось бы идти столь долгим путем, и они уже сейчас находились бы на вершине власти Союза.

Лозу не стали селить там же, где разместились юные воспитанники, определили в лабораторию под присмотр Даруни – одной из сильнейших колдуний. Она же смастерила браслет, не дающий Лозе перемещаться дорогами бахриманов. Сначала Саардис воспринял «подарок» как желание превратить его в узника монастыря, но потом понял – это забота о нем и обо всех тех, кто его окружает.

Да, руны на браслете гасили бахриманскую магию, не давали открыть портал, но в тоже время делали Лозу обыкновенным человеком. Женщинам, находящимся рядом с ним, ничего не угрожало. Он не видел ни в одной из них потенциальную жертву, а они не шли на заклание с радостью. Одним словом, Даруня сделала его безопасным.

Лоза ощутил разительную перемену, когда отдал Луне артефакт, гасящий его магию. Убив мертвяка, бахриман открыл портал и, попав в монастырь, послал отряд воинов навстречу своим подопечным. Но какая же буря бушевала в нем, пока его не сдерживал артефакт! Ночь показалась долгой и мучительной. Не проникни он в комнату Луны и не стащи браслет, Стрела добилась бы своего. Лоза не стал бы прятать свою суть, и одному Творцу известно, чем бы закончилась их связь.

Всплеск чувств, когда он едва совладал с желанием, напугал. Воспитанник Даруни вдруг понял, насколько становится иным без браслета. И еще одно умозаключение стало откровением: даже без магии соблазнения Лоза пользовался вниманием женщин.

– Надеюсь, этот артефакт поможет тебе, – говорила Даруня, надевая массивное изделие на запястье своему ученику. Вот это «надеюсь» и насторожило Лозу. Монахиня впервые столкнулась с магией Сулейха, а потому в ее голосе звучало сомнение, удалось ли ей начертить правильные руны.

«А вдруг артефакт, прячущий мою магию, не справится с болезненной зависимостью от избранницы? – стучало в голове Лозы, когда Стрела соблазняла его своей доступностью. Конечно же, он предвидел, что рано или поздно его сердце, а не холодный расчет, изберет женщину, и тогда ему придется сделать выбор – вернуться к своему естеству вновь стать зверем или никогда не расставаться с браслетом, лишая себя возможности открывать порталы. – Вдруг я отдамся чувствам, а потом не выдержу и расправлюсь с любимой, лишь бы больше не мучиться?»

Детские воспоминания о жарких песках Сулейха с годами стирались. Памятью владел страх, поселившийся в нем в болотах, и лишать себя спокойной жизни ради любовного опыта с женщиной Саардис не желал. Потому и принял решение – чтобы избежать любого соблазна, гнать от себя Стрелу.

«Все из-за нее? Из-за этой малолетки?», – кричала она.

«Глупая, здесь совсем иное, – Лоза улыбался, вспоминая синие глаза новенькой воспитанницы. Мужчина самому себе не смог бы объяснить, откуда у него такое притяжение к девушке, почти ребенку. Он, увидев ее, будто забывал, где находится. – Стоит мне посмотреть на Луну, как все внутри поет. Нет страха, нет обреченности, нет боли, лишь непонятное, всеобъемлющее счастье. Таким оно бывает только в детстве».

Саардис хоть слабо, но помнил, каким счастливым и беззаботным он был в Сулейхе. Болота быстро сделали его взрослым. Он сравнил бы чувство, вспыхивающее при появлении Луны, с любовью к матери, но, увы, таковой у него не было. Нежность к сестре? Может быть, может быть. Но у бахриманов нет сестер. Отец так толком и не ответил, почему среди детей Сулейха нет девочек, а сейчас и спросить не у кого.

– Лоза! – из своей комнаты, тяжело опираясь на клюку, вышла Даруня. Старуха всегда оказывалась рядом, стоило в его голове закружиться беспокойным мыслям. Видимо не зря монастырь носит название Мятущихся душ. – Ты надумал, что будешь делать с Первозданным камнем?

Воспитанник отложил ступу, в которой растирал травы.

– Это будет кольцо.

– Из золота?

– Нет, из кости зверя. Я отполирую ее до блеска.

– И как назовешь? – старушка хитро прищурила один глаз.

Сколько раз она задавала вопрос о Первозданном камне, но мальчишка постоянно уходил от ответа. Вчерашнее происшествие, когда впервые за время пребывания в монастыре Лозе пришлось снять браслет, должно было подтолкнуть его к верному решению.

Даруня как чувствовала, посылая своего ученика доглядеть за младшими. Знала ли она, что оборотни, похороненные у Мавкиного болота, ожили? Конечно, нет. Но до монастыря дошло известие, что жители Ляпети изловили мертвяка, свободно расхаживающего днем. Значит, сила Зла крепчает и нужно быть готовыми ко всякому.

– Я назову кольцо Утоление Жажды.

– Почему так? – растерялась монахиня. – Или тебе мало воды вокруг?

– Я хочу, чтобы наша жажда любви перестала быть опасной.

Даруня одобрительно кивнула головой.

Не всем известно, какие муки испытывает бахриман, стоит ему сделать женщину своей. Болезненные терзания, желание постоянно находиться рядом с годами не уменьшаются, а наоборот, нарастают как снежный ком. Жить только ею, по капле, день за днем высасывающей из тебя магию – это ли не плен? А какой узник не хочет обрести свободу?

Нет, Саардис никогда не испытывал того, чего боятся все бахриманы, ему достаточно было рассказов старших.

***

– Скажите, отец, бахриман чувствует, когда его женщине плохо? – слова «жена» или «мать» в их беседах на языке родины никогда не упоминались.

– Да, как и чувствует, когда его женщине хорошо. Любые ее сильные переживания будут волновать тебя, будь то радость или тоска. Ты не захочешь отойти от нее ни на шаг. А если и сделаешь его, то боль разлуки измучает тебя.

– Я не понимаю… Зачем убивать ту, что скрашивает жизнь своим присутствием? И неужели нам с тобой помешали бы женские руки?

– Разве я не справляюсь? – отец нахмурился. – Разве я мало дарил тебе любви и внимания?

– Все так, отец, но… – Саардис смутился, видя, как кровь прилила к лицу единственного родственника.

– Да, все мы жертвы традиций Сулейха, – Разим сидел в ветхой лачуге, сколоченной кое-как, а перед его глазами плыли залы родового белокаменного замка с ажурными потолками, где ветер играл с шелком занавесей, а на коротконогом столе ждал холодный щербет. И маленький сын, ползающий у его ног. Теперь сын вырос и задает неудобные вопросы. А рядом нет воспитателей, которые вместо отца рассказали бы ему, почему мужчине не следует надолго оставаться рядом с избранницей. – Даже если ты уедешь на другой край земли, твоя женщина все равно продолжит тянуть из тебя магию. А если уж ты был настолько глуп, что провел ее дорогой бахриманов, то превращение в простого смертного предрешено. Ты хотел бы стать презренным слугой?

Именно это было определяющим в выборе жить или не жить избраннице. Жить – значит через какое-то время перестать быть магом, опуститься на самый низ иерархической лестницы, испытывать муки любви, ревности, каждое мгновение чувствовать, как магия покидает тебя. Полностью зависеть от нее.

– Кому захочется терять дар создателя порталов? Кому претит мысль завладеть с помощью магии огромными богатствами, а в итоге в числе немногих править миром? – отец поднялся, колченогий стул с грохотом опрокинулся, но шум не помешал Разиму поучать любопытного отпрыска. – Женщины для нас зло, их нельзя любить, нужно относиться как к сосуду, дающему жизнь сыновьям. И только смерть избранниц возвращает нам свободу.

***

– С этим кольцом у любого из бахриманов пропадет зависимость от женщины, – Лоза говорил запальчиво, его глаза горели. – А значит исчезнет выбор: жить ей или умереть.

– Ну что же, похвальное желание.

– Вы, наверное, хотели, чтобы я придумал артефакт, работающий для всех людей, а не только для бахримнанов?

– Милый, – Даруня провела сухонькой рукой по щеке Лозы, – если ты придумаешь, как целому народу жить в счастье, я первая поклонюсь тебе.

– Я буду стараться, – нечаянная ласка старой женщины ошеломила воспитанника. Это было… это было, как прикосновение матери. Лоза не удержался и поцеловал ладонь Даруни.