Эпилог

Вика

В преддверии Нового года всё засыпало снегом. Ещё двадцать пятого декабря температура топталась возле нулевой отметки, а потом резко похолодало. За три дня выросли сугробы, деревья и кусты укрылись белоснежным одеялом, а у нас во дворе появился снеговик с тюбиком из-под крема вместо носа. Чья это была идея, выяснить я так и не смогла. Дети только смеялись и толкали друг друга в бок, а Захар отмалчивался. Хорошо хоть на голову вместо шапки не водрузили ему горшок.

— Ты её тащи, — раздалось из коридора.

— Нет, ты, — возразил Игнат.

— Я поймала, а тащи ты. Почему всё должна делать я?

— А я почему?!

Я с подозрением посмотрела на дверь и наспех одёрнула свитер. Со вчерашнего вечера в доме стоял кавардак. За ужином Захар объявил, что мы поедем на каток. И не просто на каток — будем кататься на Красной площади. Тут-то и началось.

Я проверила документы и, схватив рюкзак, пошла вниз. Инга и Игнат возились возле двери, пытаясь закрыть один из детских рюкзаков. От напряжения дочь даже кончик языка высунула.

Дверь открылась, и в дом вошёл Захар. На его пальто и в волосах лежали снежинки. Он провёл по голове и отряхнул руку.

— До сих пор валит. Если сегодня это не прекратится, придётся трактор вызывать, чтобы всё разгрёб. Иначе к дому не пройдём.

— А мы слепим ещё одного снеговика? — задрав голову, спросил Игнат.

— Держи, Игнат! — воскликнула Инга, схватившись за рюкзак.

Но тут на весь холл раздалось отчаянное мяуканье. Рюкзак открылся, и из него, как чёрт из табакерки, выскочила кошка. Ошалевшая, отбежала подальше и рьяно принялась облизываться.

— Вы с ума сошли?! — подошла я к детям. — Зачем вы её туда посадили?

— Чтобы она с нами поехала, — ответила Инга, сделав большие невинные глаза. — Она не видела Красную площадь. Папа вчера сказал, что мы всей семьёй поедем.

Не успела я ничего ответить, второй рюкзак задрыгался сам собой. Присев, я открыла его, и из появившейся дырки высунулась украшенная бантиком голова. Потом появились передние лапы. Глаза у Буси были больше обычного раза в два, а на морде отражалось недоумение всего мира. Она поспешно вылезла и прижалась к моим ногам.

— Почему ты её плохо закрыл? — возмутилась дочь.

— Это ты закрывала.

Игнат было потянулся к собаке. Та прижалась ко мне ещё ближе и сидела, робко повиливая хвостом.

— Так! — я подняла Бусю на руки. — Кошка и Буся остаются дома. Вы оба обуваетесь и идёте на улицу. Ясно?

— Но почему дома? — заканючила Инга.

— Да, — подхватил Игнат. — Они тоже хотят с нами.

— Они остаются дома, — отрезала я.

Захар не лез. Я посмотрела на него с недовольством и успела заметить усмешку, которую он попытался скрыть. Отлично, ему ещё и смешно! Мне бы тоже было смешно, если бы Кошка завопила в рюкзаке на середине пути. Вот бы было весело!

— Надевай, — взяв шапку, вручила Инге. — Ты тоже, — отдала Игнату. — Или я вас должна одевать? Вроде, взрослые уже.

— Мам, смотри, Снежинка с нами хочет.

— Она не Снежинка. Она Белка.

— Она — Кошка, — подала им куртки. — И она с нами не хочет. Она хочет свой мячик и спать.

— Кстати, почему Кошка? — наконец отмер Захар.

— Потому что никто из вас не может определиться, как её зовут. Поэтому она Кошка.

Словно в подтверждение, кошка мяукнула. Буська подбежала к ней и ткнула носом. Лизнула и отчаянно замахала хвостом. Кошка боднула её и побежала в гостиную, Буська за ней.

Я мысленно взмолилась, чтобы они не разнесли там что-нибудь. Поправила шапку Игната. И дочь, и сын уставились на меня. Две пары совершенно разных и абсолютно одинаковых глаз. Погладила Игната по голове. Несколько месяцев назад я думала, что они с Ингой полная противоположность. Так оно и было, но только на первый взгляд. Если дочь выражала эмоции бурно и сразу, Игнат, как истинный мужчина, держал их при себе. И поддавался сестре, но только потому, что ему было интересно. Если же он начинал упрямиться, никакие её требования, поддёвки и уговоры не действовали.

— А ты Лёшу взял?

— Взял.

— Кто такой Лёша? — напряглась я.

— Мама! — воскликнула Инга едва ли не с гневом. — Ты что, не помнишь? Это муж моей Лизы!

— М-м-м… Да, прости. Конечно, помню.

Я чувствовала насмешливый взгляд Захара. Выразительно посмотрела на него. Хвостатая братия выскочила из гостиной и метнулась в кухню, едва не сбив с ног Алёну. И тут же что-то зазвенело, Буся залаяла, и звон стал громче.

Пока не выпал снег, с этими двумя было на много проще. Но я уже не представляла другой жизни. К Алёне и к той привыкла.

— Я тут кое-что с собой вам приготовила, — подошла она к нам. — Здесь вода и несколько бутербродов, если захочется перекусить.

— Спасибо, — Захар забрал у неё пакет.

— Алёна, а ты на коньках не поедешь? — спросила Инга, пока я поправляла ворот её куртки.

Я застегнула последнюю пуговицу, запоздало подумав, что зря. Всё равно в машине придётся раздеваться. Но Игнат уже нетерпеливо топтался в дверях.

— Инга, ну давай! — поторопил он. — Идём!

Дочь забыла и про Алёну, и про рюкзак. Опомнилась в последний момент, и то, я уверена, причиной тому была её любимая кукла. Удивительно, как она ещё была цела с учётом, что Инга таскала её с собой везде.

Дети скрылись за дверью. Я ещё раз продумала, всё ли взяла и сделала. Вроде, всё. Бросила взгляд на тумбочку и увидела две пары детских варежек. Нет, не всё. Заодно взяла свои и мужа. Молча подала ему. Вместо простого «спасибо» он приобнял меня.

— Что бы я без тебя делал?

— Понятия не имею, — ответила, глядя в серые, как мягкое небо, глаза.

Захар быстро поцеловал меня и отпустил, но я не отошла. Я всё ещё не могла пережить последнюю встречу с Юрой. Страх потерять Захара время от времени поднимал голову, и когда именно это случится, заранее предугадать было нельзя. Как сейчас. Оставшиеся на спине шрамы напоминали, какая на самом деле жизнь хрупкая. Как просто можно лишиться того, кого любишь. И что тогда? Ссоры, пустые слова, недосказанность: всё превращается в пустоту.

— Я тебя люблю, — сказала я просто. — Спасибо, что ты есть.

— Что с тобой?

— Ничего. Просто я тебя люблю.

* * *

Это была наша вторая вылазка на Красную площадь, не считая той, когда у нас появилась Буся. Я предпочитала вспоминать тот день именно так — день, когда у нас появилась Буся. Потому что страх остался в прошлом и, каким бы тот день ни был ужасным, хорошее в нём тоже было.

— А Дед Мороз тоже будет кататься на коньках? — спросила Инга.

— Какой Дед Мороз? Я тебе говорил, что нет Деда Мороза.

— Есть!

— Нет!

— Есть!

— А я тебе говорю, что нет!

— А я говорю, что есть!

Пока дети выясняли, кто из них прав, Захар запустил руку мне за спину и придвинул к себе. Потёрся носом о мой висок.

— Порой у меня чувство, что их не двое, а четверо, — сказал тихо мне на ухо.

— Пока только двое.

— Пока? — муж посмотрел на меня вопросительно.

— Пока.

— И что это значит?

Машина притормозила. Центр города был украшен множеством светящихся гирлянд. Повсюду были фигурки Дедов Морозов, украшенные витрины и другие символы приближающегося праздника. Но главным оставался снег, пусть тут его было и не столько, как за городом.

— Мы приехали? — спросил Игнат.

— Мы приехали? — переспросил Захар водителя.

— Думаю, да. Я могу попробовать подъехать ближе, но вряд ли получится. Метров на двадцать, разве что.

— Не нужно, — ответила я и принялась собирать детей.

Через несколько минут мы уже шли по заснеженной улице. Инга высунула язык и пыталась поймать снежинки, а Игнат вовсю рассматривал украшенные витрины.

— Смотри, Инга! — затормозил он. — У тебя такой нет.

Я чуть не застонала. Дети прилипли к стеклу, рассматривая кукольную машину и её пассажиров.

— Мама, я хочу такую! — заявила дочь. — Пожалуйста, мамулечка!

— У тебя игрушек — девать некуда.

— Но я же хорошо себя вела. Попроси Деда Мороза…

Между детьми опять завязался спор. Захар быстро поцеловал меня в губы.

— Я на минуту, — пошёл было к двери.

Я остановила его.

— Ты куда? Захар… Не надо. У неё всё есть.

— Как выяснилось, не всё.

Он улыбнулся и погладил меня по выглядывающим из-под шапки волосам.

— Знаешь, Вишенка, нам всем нужна сказка. И всем нужно в неё верить. Новый год — такое дело… Кто-то верит в волшебников, а кто-то превращается в волшебника.

— И это ты мне говоришь? Мужчина, дом которого похож на замок Синей Бороды, — улыбнулась я.

— Был похож. До тебя.

Из магазина Захар вышел буквально через пару минут и с пустыми руками. Инга разочарованно вздохнула.

— Коньков у них нет, — объявил Захар. Придётся брать в аренду.

— А куколка? — жалобно спросила Инга. — Ты мне не купишь куколку, папа? Пожалуйста.

— Боюсь, малышка, не в этот раз.

Он щёлкнул её по носу и подал ладонь. Инга взяла его за руку, но настроение её явно упало. Правда, всего на несколько минут, пока мы не пришли к катку со стоящей возле него высоченной ёлкой. Наряженная в серебристо-синие игрушки, она тоже укрылась снегом. Вместе с мишурой, он придавал ей торжественный вид, и я на миг пожалела, что мне не шесть. Всего на миг, пока Захар не обнял меня. Посмотрела на него.

Над катком играла музыка, взрослые и детвора, кто во что горазд, рассекали по его глади. Когда я в последний раз стояла на коньках? Лет десять назад, а, может, и больше.

— Ой, мама, папа, какая… — вскрикнул Игнат, и понёсся к ёлке.

Инга припустила за ним, но догнать смогла, только когда брат остановился. Захар взял меня за руку и, глядя на детей, погладил ладонь через плотную варежку. Я повернула к нему голову и кивком спросила, в чём дело. Он так же, кивком, показал на детей.

— Без тебя ни один из них не был бы таким.

— Захар…

— Нет, послушай, Вик. Я серьёзно. Вижу же, что иногда ты сама не своя. — Повернул меня лицом. — Ты их мать. Только ты. Ты вырастила прекрасную дочь, ты спасла моего сына. Ты и меня спасла. Во всех смыслах. Пусть этот Новый год станет шагом в настоящую жизнь.

— Пусть, — ответила я, помолчав немного.

Водитель принёс нам всем коньки, и мы вышли на лёд. Я крепко держала за руку Игната, Захар Ингу. Снег так и падал — мягкий и лёгкий, как пух.

— Ай-ай! — заголосила Инга, сделав пару шагов и едва не навернувшись.

Захар подхватил её. Вернул в нормальное положение.

— Ты каракатица, — закричал сын и тут же чуть не свалился.

— А ты каракатец! Братец-каракатец, братец-каракатец!

— Вы оба каракатцы, — засмеялась я.

— Так, Игнат, смотри. Ногу вот так, — проехала вперёд, хотя сама того и гляди готова была рухнуть.

Поймала взгляд мужа и улыбнулась. С Ингой на руках он подкатил ко мне и спустил её на лёд.

— Красиво так, — вздохнула Инга. — Новый год всегда такой красивый. Но тут он прям другой.

ГУМ был подсвечен огоньками, с другой стороны высилась величественная кремлёвская стена и Спасская башня. Неподалёку от нас, держась за руки, проехала семья — мама, папа и двое детей. Мальчик и девочка. До Нового года оставалось ещё два дня, но я всё равно загадала желание здесь и сейчас. Пусть в новом году нас станет пятеро.

— О чём задумалась? — спросил Захар.

— О том, что у нас очень большой дом. А ты слишком богатый, чтобы воспитывать только двоих детей.

Захар хмыкнул. Я улыбнулась одними только губами.

— Пожалуй, здесь я с тобой соглашусь.

Я сняла варежку и подставила под снег. Снежинка опустилась на ладонь и, пусть до боя курантов было ещё далеко, подпела звучащей над катком песне.

— Если снежинка не растает…

— В твоей ладони не растает, — невпопад подпел Захар и зажал мою руку в кулак. — А если и растает, плевать. Всё зависит только от нас. Ты же моя Победа.

Он заставил меня подъехать вплотную. Положил ладони на бёдра и нежно поцеловал. Я выдохнула. Прикрыла глаза, но тут же открыла и посмотрела на детей.

У Игната получалось намного лучше, чем у сестры. Оно и не удивительно, в отличие от неё, он уже стоял на коньках до травмы.

— Держи меня за руку, — сказал он и сам взял ладонь Инги. — Ты всё неправильно делаешь. Надо вот так, — показал ей.

— Так?

Я хотела было помочь им, но Захар остановил меня.

— Без нас разберутся.

— Вряд ли, — улыбнулась, глядя на детей.

Игнат — копия отца, а Инга…

— Как же она похожа на тебя, — сказал Захар, качнув головой.

Я посмотрела на него, потом опять на детей, и прижалась к боку мужа. Он погладил меня через пуховик по бедру.

— Ты лучшее, что могла дать мне жизнь, Вика. Ты и они.

— Надеюсь, что я тоже смогу тебе что-нибудь дать, — быстро поцеловала его в колючий подбородок и высвободила руку, боясь, что, если мы продолжим, я не смогу скрыть слёз. Слёз счастья.

* * *

На обратном пути дети откровенно клевали носом. Возвращаться они не хотели, упрямо доказывали, что совсем не устали. Но не прошло и двадцати минут, как мы сели в машину, прижались ко мне, как птенчики. Я погладила по плечику сына.

— А давайте ещё в парке с горки покатаемся? — Инга сонно зевнула.

— Обязательно покатаемся.

— Прямо сейчас.

Она потёрла слипающиеся глазки и придвинулась ко мне.

— Прямо сейчас. Остановимся и будем кататься с горки.

— Ну ма-а-ам, — протянула она. — Ну пожалуйста.

— Не нукай.

— Пап, — переметнулась она к Захару.

Он посадил её по другую сторону от себя и приобнял, как я приобнимала Игната. Инга опять зевнула, наморщила нос. Хотела что-то сказать, но забыла, а через минуту снова задремала.

Захар потёрся носом о мой висок, потом поцеловал. Я тихонько застонала, прижавшись к нему, и с наслаждением вдохнула возле ворота пальто. От Захара пахло морозом и свежестью. К этим запахам примешивался запах влажной шерсти и почти неуловимый — его дезодоранта. Я вдохнула снова, отдаваясь блаженной расслабленности. Тело откликнулось на знакомый аромат и поцелуй в волосы приятной томностью, чувственной щекоткой внутри пробежало желание.

— Это был хороший день, — сказала, приподняв голову. Поцеловала мужа в уголок губ. — Спасибо.

— Он ещё не закончился.

Я поцеловала его ещё раз.

— Разве нет? Хочешь сказать, что меня ждёт ледяная горка и лепка подружки для нашего снеговика?

— Неплохая идея.

— Боюсь, сегодня могут возникнуть сложности с её реализацией.

Кивком показала на Ингу. Она устроилась на сиденье, положив голову на ногу Захара, и сдулась окончательно. Захар посмотрел на дочь, аккуратно стянул с неё шапку и бросил рядом. Её волосы рассыпались по его бедру, упали на румяную щёчку. Захар со свойственной только любящим отцам нежностью перебрал прядки её волос.

— У зайки сели батарейки, — констатировала я. — Но это ненадолго.

— У зайца тоже, — кивнул Захар на сына.

Игнат тоже спал, правда, в отличие от сестры, просто привалился к моему боку.

— Да, снеговичку придётся отложить на другой раз. Но я что-нибудь придумаю.

— М-м-м… Романтический ужин при свечах, ванная с маслом пачули, холодное шампанское… — прошептала томно.

Тихонько засмеялась и быстро поцеловала Захара в губы.

— Не смотри на меня так. Я просто шучу. Хотя от бокала вина перед камином я бы не отказалась. А день и правда был прекрасным.

— Он ещё не закончился, — напомнил муж, и на этот раз я ничего не сказала. Всмотрелась в его глаза, но угадать, о чём он думает, так и не смогла.

* * *

Загнать детей в ванную стоило невероятных усилий. Пришлось пообещать, что мы съездим покататься на коньках ещё раз.

— Спокойной ночи, — шепнула я засыпающей дочери и поцеловала её в носик.

— Спокойной ночи, мамочка, — отозвалась она сонно.

Через пять минут дочь уже спала. Я проверила Игната и тоже поцеловала. А когда вышла из детской, обомлела.

Весь холл был выстлан розовыми лепестками. Розовые, белые, алые, они лежали ковром. В мягком приглушённом свете яркими пятнами выделялись огоньки свечей.

Я сделала несколько шагов и услышала музыку. Она лилась из гостиной и напоминала музыку из старых фильмов. Дойдя до двери, я остановилась. В камине горел огонь, Захар стоял рядом, держа в руках бутылку с вином.

— Каберне, — сказал и поставил на полку рядом с двумя большими бокалами. — Год твоего рождения. Ты же не против каберне?

Пол гостиной тоже был усыпан лепестками. Откуда он взял их столько посреди зимы?! Я поглубже вдохнула. Розы…

— Если бы было лето, я бы решила, что ты разорил сад и живую изгородь.

Захар взял бокал и, когда я подошла, отдал его мне. Мы соприкоснулись пальцами и взглядами. На стекле играли блики, тепло огня согревало. Огонь отражался в больших шарах, которыми мы с детьми украсили гостиную, в вазе, но особенно он был заметен в глазах Захара.

— Если судить, что это старое вино, — сказала, пригубив немного, — то я, выходит, тоже старая.

— Не старое, а выдержанное. Про тебя можно бы было сказать, что ты сдержанная, но это откровенное враньё. Сдержанности в тебе столько же, сколько льда в этом камине, — показал на огонь.

— Это хорошо или плохо?

— Ты представляешь камин, в котором вместо огня лёд?

Я облизнула губы и сделала ещё глоток. Лукаво посмотрела на мужа из-под ресниц.

— За твою несдержанность, — сказал Захар. — За огонь.

Мы выпили вина. Я сняла тапочки и встала на лепестки босыми ногами. Нежные прикосновения были похожи на поцелуи, и я опустилась на импровизированный ковёр. Набрала лепестки в горсть и медленно выпустила.

Захар присел рядом, наши взгляды встретились снова. Его рука легла на мою.

— Я ни о чём не жалею, Вика, — сказал он. — Ни о чём.

— Я тоже, — ответила шёпотом.

Захар задержал мою руку в своей. Нет, об одном я жалела — что в доме так много пустых комнат. Что сегодня на катке нас было трое, а не пятеро, но…

Захар прочитал мои мысли.

— Всё ещё будет.

Высвободил бокал у меня из пальцев и поставил рядом с камином. Потянул на себя за обе руки. Ладони наши соприкоснулись, пальцы переплелись. Тело пронзили тонкие ниточки желания: зародились в местах соприкосновения и протянулись по венам.

— Как думаешь, можно заниматься сексом одними только руками? — спросила, лаская его пальцы своими.

— Я бы сказал нет, но это было до встречи с тобой. С тобой я могу заниматься сексом даже глазами.

Он поцеловал мою правую руку, погладил по ладоням с внутренней стороны и взял за запястья. Ещё один поцелуй в местечко, где бился пульс, на сантиметр дальше. Захар прижался к моему запястью щекой и потёрся. Ниточек стало в разы больше. Я судорожно выдохнула.

Если всё, что было с нами, было ради сегодняшнего дня — оно было не напрасно.

— Иногда мне становится страшно, — призналась я. — Я ведь могла и дальше жить с Юрой. Если бы ты…

— Тс-с-с, — коснулся он моих губ. — Не могла. Я бы в любом случае отобрал тебя у него.

Глядя ему в глаза, я понимала — отобрал бы. Действительно отобрал, даже если наши жизни сложились бы совсем иначе. Просто потому, что по-другому быть не могло. Даже если бы нас разделяли сотни лет, мы всё равно обязаны были бы встретиться.

Захар добрался до моих локтей, потом до плеч. Его ладони остановились у меня на лопатках, а взгляд на губах.

Он взял бокал. Отпил и поднёс к моему рту. Последние капли вина, родившегося в тот же год, что и я, обдали терпкостью язык и горло. И тут же она сменилась сладостью губ Захара.

— Это волшебно, — шепнула, обвивая его крепкую шею. Нежно поцеловала в ответ. — Этот день, вечер… Всё-таки, где ты взял столько роз?

— Разве это важно?

— Не важно, — согласилась я.

Захар уложил меня на пол, прямо на лепестки, и их запах наполнил лёгкие. Муж дотронулся до моего лица. Я смотрела на него, а он очерчивал мои брови, нос, губы. Как скульптор повторял черты, изучал, а я, как околдованная, впитывала его прикосновения.

— Говорят, что мужчины полигамны, — сказал он, убрав руку. Вместо пальцев щеки коснулся лепесток. Как крылом бабочки, Захар дотронулся им до моих губ, до уха. — Наверное, со мной что-то не так. Я не вижу других женщин, Вика. Их не стало. Может, это старость, как думаешь? Наверное, в следующий раз нам стоит открыть действительно старое вино.

— А что, если это просто любовь?

— Просто любовь? — переспросил, с пренебрежительной усмешкой, и провёл лепестком по вороту футболки.

— Любовь… Если бы это было так просто.

Его рука опустилась ещё ниже, к животу. Лепесток прошёлся над резинкой штанов и исчез. Футболка задралась до груди, ещё выше. Захар снял её и бросил рядом. Обнажённая по пояс, я была открыта его взгляду, и он нагло пользовался этим. Долго смотрел на меня, не дотрагиваясь, а потом встал. Я едва не застонала, а он взял бутылку с вином и посмотрел на этикетку, словно до этого не видел её. Опять присел. Я вздрогнула, когда несколько капель вина упало мне в пупок. Муж наклонился и собрал их губами.

— Так оно раскрывается куда лучше, — сказал хрипло. — Какой идиот придумал бокалы?

Я закрыла глаза. Это стало похоже на медленную пытку — он снова капнул вином, только теперь на живот и на грудь, и снова стал собирать его ртом.

Я стремительно пьянела. Каждое прикосновение было сравнимо с глотком. Застонала и изогнулась, стоило ему лизнуть грудь.

— Не могу понять… Каберне, а сладкое. Или это ты сладкая, Вика?

— Ты маньяк, — простонала я.

— Если это касается тебя, безусловно.

Захар спустил вниз мои штаны. Сперва до колен, а потом снял вовсе. За ними трусики. Из-под полуопущенных ресниц я смотрела. Как он расстёгивает рубашку. Желание томилось во мне, пусть было ещё и не острое. Такое же выдержанное, как и вино, которое мы пили Обволакивающее, терпкое, раскрывающееся постепенно и не оставляющее шанса сохранить здравый рассудок. Тоненькая струйка потекла по низу моего живота к лобку. Захар держал бутылку сантиметрах в двадцати надо мной, и вино щекотало приятной прохладой. Опять его губы — по животу, по бедру…

— Захар… — шепнула я, стоило ему прижаться ртом к моему лобку.

Языком он слизал вино. Прошёлся снаружи и принялся ласкать меня в самом сокровенном местечке. Пальцами развёл половые губы, собрал влагу.

— Люблю, когда ты такая, — сказал он сипло.

Глядя мне в глаза он опять стал ласкать меня. Гладил возле самого входа, трогал языком, а я уже не различала грань между реальностью и удовольствием. Они превратились в одно. Тепло огня, жар внутри и снаружи. Языком Захар несколько раз ударил по клитору, пальцы оказались во мне, и я выгнулась. Схватилась за ковёр под собой, но в кулаках оказались только нежные лепестки. Я собрала их, сдавила. Захар гладил меня внутри — дразняще медленно, изучал, как в первый раз, хотя знал наизусть все точки.

— Раздвинь ноги, — приказал он, глядя на меня. Вогнал пальцы глубже. — Раздвинь.

Я повиновалась. Несколько раз он втолкнул в меня пальцы, убрал руку и опять стал ласкать ртом. Это продолжалось слишком долго. Я не могла терпеть — вся превратилась в одну сплошную эрогенную зону. Муж посмотрел на меня.

— На Новый год я хочу тебя, — сказал, положив ладонь на моё бедро. — Навсегда. Так, как сейчас.

— Новый… — сглотнула. — Новый год не наступил. Рано загадывать желания.

— Плевать. Так должно быть всегда. Ты должна быть всегда моей.

— Я и так твоя, — потянулась к нему. Всегда.

Он навис надо мной, снял штаны, и его член упёрся мне в лоно. Взгляд проник в душу, Захар подался вперёд и завладел телом. Я и так его…

— Ты что, не чувствуешь? — шепнула ему в губы.

Он замер. Единые, мы смотрели друг на друга, а в камине потрескивали поленья. Заполненная им до предела, я уже не представляла, что может быть иначе. Никто, помимо него, был мне не нужен. Пальцами прошлась по его щеке, дотронулась до губ. Медленно он качнулся во мне, и нити желания натянулись. Постепенно он раскачивался, и проникновения становились глубже, а я забывала, как дышать вне этих ритмов. На покрывале из лепестков, укрытая Захаром, я теряла себя и тут же находила. В его глазах, в его дыхании. Он вошёл до предела и опять остановился. Дразня, поцеловал и подался назад. И опять остановился.

— Захар, — застонала я.

Муж согнул мою ногу и проник в меня на всю длину.

Боже! Я вцепилась в его плечи. Когда-нибудь я буду чувствовать его не так остро?!

— Да, пожалуйста, — вцепилась в него. Выгнулась и, захлёбываясь удовольствием, подставила его губам шею.

Он прикусил кожу, где билась артерия. Поцеловал там же и опять прикусил — почти больно и до безумия возбуждающе. Поцелуями добрался до губ, двигаясь размеренно и резко, заставляя меня чувствовать его каждой клеточкой тела. Я вся была его — заполненная им, пропитанная его запахом и порабощённая, но при этом свободная.

— Люблю тебя, — прошептала, горячо отвечая на поцелуй. Оплела его ногами и сама подалась к нему.

Захар

Я чувствовал её. Просто чувствовал, и на этом всё. Её кожа была тёплой, волосы разметались. Глядя на неё, я не мог представить женщины прекраснее. Художники, решившие, что они нашли совершенство женщины и запечатлели его, были сущими дураками. В могилу они тоже отправились дураками.

Брал Вику, а у самого в башке только и сидело — всегда мало будет. Её губы приоткрылись, тёплое дыхание мазнуло по шее.

— Вика, — просипел и завладел её губами. На них остался вкус вина.

А у меня и так башка плыла. Какая же она была красивая там, на Красной площади, в сползающей на глаза шапке… И какая же она красивая сейчас. Быстрыми толчками я вошёл в неё ещё несколько раз. Её глаза закрылись.

— М-м-м, — застонала она, схватившись за мои руки. Голова заметалась, и волосы спутались с лепестками. Я прижался к пульсирующей артерии на её шее. До предела в неё. Она вскрикнула, а я вышел и вошёл снова. И ещё раз, пока она не задрожала подо мной. Как же, чёрт подери, я любил, когда она кричала и дрожала подо мной.

Она шептала моё имя и просила ещё. Моя жадная голодная Вишенка.

— Пожалуйста… М-м-м…

Её лоно сокращалось, сжимало меня, и я дал себе волю. Кончил бы раньше, но, блядь, как же я любил её оргазмы! Самого заколотило. Вдавил себя в неё и обхватил её затылок. Укусил за губу. Её язык был юрким, а губы вкусными. Оголодавший по ней с прошлой ночи, жрал, как припадочный. Моя живая вода — вот что она.

— Я тебя люблю, — прохрипел в губы. — Люблю.

— И я, — отозвалась она, гладя мой затылок.

Знала бы, что, когда так делает, яйца у меня наливаются в секунды. Знала бы она, что значит для меня. А может знает? Хрен её разберёшь.

— Ты не поняла, — поцеловал ещё раз. — Я тебя люблю. — Схватил руку. — Ты знаешь, как это, когда мужик любит? Когда ради тебя хоть война, хоть смерть?

— А ты знаешь, что такое, когда любит женщина? — спросила она в ответ. — Когда ты — воздух. А дети… Это тоже ты. И всё только ты. И огонь, и вино, и… Захар…

Я собрал лепестки и насыпал ей на грудь. Поцеловал в ложбинку, выше соска над левой. На ней остались капли вина, они напомнили мне о крови. Да, пожалуй, я знаю, что такое, когда женщина любит. Знаю, чёрт подери. А вот мне, похоже, ещё придётся объяснять ей, что такое, когда люблю я. Но пока всё, что я мог, поцеловать её и, перекатившись на бок, прижать к себе. Налить старого вина.

— С Новым годом, — сказал, поглаживая шрамы на её спине.

— Он ещё не наступил. Ещё три дня.

— Какая разница? С новым годом, Вика. От того, что он наступит, любить меньше я тебя не стану. А больше… Больше уже невозможно.

— Она посмотрела мне в глаза и нежно улыбнулась.

— Тогда с Новым годом, Захар.

Конец