Глава 5. Пакет из супермаркета

Максим начал появляться в клинике регулярно.

Это случилось не сразу и не вдруг. Первую неделю после их знакомства он не приходил — Ася даже успела подумать, что тот странный визит был случайностью, эпизодом, который больше не повторится. Но на восьмой день дверь клиники снова открылась, и на пороге стоял он — в той же тёмной куртке, с тем же усталым лицом и привычкой смотреть куда-то в сторону, будто разглядывал что-то, невидимое для других.

— Борис здесь? — спросил он, даже не поздоровавшись.

— В операционной, — ответила Ася, не поднимая головы от карточек, которые заполняла. — У него сложный пациент. Сказал не беспокоить.

— Хорошо, — Максим кивнул, скинул куртку на спинку стула и уселся в углу приёмной. — Я подожду.

С тех пор это вошло в привычку. Он приходил обычно к вечеру, после своих операций в городской больнице, когда клиника уже пустела, а Ася заканчивала мыть полы. Иногда он заходил в кабинет к Борису Ильичу, и они о чём-то говорили — тихо, так, что из приёмной не было слышно ни слова. Иногда они просто сидели в кабинете, и оттуда доносился лишь стук шахматных фигур и редкие реплики: «Твой ход», «Сдаюсь», «Опять ты меня сделал, старый чёрт».

Иногда Максим просто сидел в углу приёмной с чашкой кофе, который варила Ася (она научилась этому ещё в кофейне и теперь могла приготовить латте или капучино с закрытыми глазами), и листал медицинские журналы. Иногда он дремал в кресле, положив голову на спинку, и тогда Ася старалась не шуметь — ходила на цыпочках, говорила шёпотом с редкими посетителями, даже Шанса просила вести себя тихо (хотя Шанс, конечно, её не слушался).

В те минуты, когда Максим спал, Ася украдкой разглядывала его. Спящий, он выглядел моложе — уходили морщины вокруг глаз, разглаживалось лицо, исчезала та жёсткая маска, которую он носил днём. Он напоминал ей мальчишку — уставшего, но всё ещё способного удивляться миру. Однажды она заметила, что у него длинные ресницы — редкая черта для мужчины, но они делали его лицо почти красивым. Почти. Если не считать шрама на подбородке — старого, белого, похожего на изогнутую молнию.

— Я не сплю, — сказал он вдруг, не открывая глаз, когда она в который раз на него посмотрела.

Ася вздрогнула и отвернулась, чувствуя, как краснеет.

— Я не смотрела, — солгала она.

— Смотрела, — он открыл глаза и усмехнулся. — Но я не против. Просто скажи, что хочешь спросить.

— Ничего я не хочу, — ответила она слишком поспешно и уткнулась в карточки, которые уже прочитала три раза.

Максим усмехнулся, закрыл глаза и снова «уснул». Но Ася больше не смотрела. Или делала вид, что не смотрит.

Она заметила, что он наблюдает за ней.

Не навязчиво, не как за девушкой, в которую хочет влюбиться (Ася исключала эту мысль сразу — такие мужчины, как он, не влюбляются в уборщиц из ветеринарных клиник), а как врач за пациентом, или как учёный за экспериментом. Он замечал всё: как она кормит Шанса из пипетки, как делает ему массаж больной лапки, как разговаривает с ним шёпотом, уговаривая «держаться», когда щенок скулит от боли.

Он замечал, как она устала — по мешкам под глазами, по бледности, по тому, как она иногда замирает посреди комнаты, будто забыв, зачем пришла. Он замечал, что она почти не ест — перехватывает кусок хлеба на бегу, пьёт бесконечный чай без сахара, потому что сахар экономит. Он замечал, как она разговаривает с Шансом — не просто командует, а именно разговаривает, как с человеком, рассказывая ему о своих делах, о больнице, об отце.

— Ты всегда так разговариваешь с собаками? — спросил он однажды, когда застал её за этим занятием.

— Собаки понимают интонацию, — ответила Ася, не смутившись. — Он знает, когда я спокойна, а когда волнуюсь. Я просто помогаю ему не бояться.

— А ты сама боишься?

— Чего?

— Не знаю. Всего. Жизни.

Ася не ответила. Она не привыкла говорить о своих страхах — даже с собой, даже в диктофон. Страхи были её личным грузом, который она несла молча, не перекладывая ни на кого.

— Все боятся, — сказала она наконец. — Просто одни признаются, другие — нет.

Максим посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом.

— Ты из вторых, — сказал он.

— А вы?

Он не ответил. Отвернулся к окну, за которым темнел вечерний город.

— Я из третьих, — сказал он тихо. — Я даже себе не признаюсь.

Однажды она застала его за тем, что он проверял карту Шанса.

Он сидел за компьютером Бориса Ильича, вчитывался в записи, что-то сверял с листком, который лежал рядом. Брови его были нахмурены — не недовольно, а сосредоточенно, как у человека, который решает сложную задачу.

Ася вошла в кабинет и замерла.

— Вы не имеете права трогать документы, — сказала она, стараясь говорить спокойно, хотя внутри закипало возмущение. — Вы здесь не работаете. Это частная информация.

Максим не обернулся. Он продолжал смотреть в монитор, водя пальцем по строчкам, что-то бормоча себе под нос.

— У него воспаление началось, — сказал он спокойно, будто не слышал её слов. — Смотри, показатели лейкоцитов за три дня выросли. Утром было одно, сейчас — уже другое. Если не поменять антибиотик, через неделю лапку ампутируем. Хочешь этого?

Ася подошла ближе, заглянула в монитор. Она не умела ещё читать анализы так быстро, как он, но цифры действительно отличались от тех, что были вчера. И позавчера. Они ползли вверх — медленно, но неуклонно.

— Я не заметила, — призналась она, чувствуя, как к щекам приливает стыд. Как она могла пропустить такое? Шанс был её ответственностью. Она должна была видеть, должна была контролировать.

— Ты не должна была заметить, — сказал Максим, и в его голосе не было укора. Только констатация факта. — Это твоя первая неделя с неврологией. А у меня их было сотни. — Он повернулся к ней, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на сочувствие. — Не вини себя. Ты делаешь всё, что можешь.

— Этого недостаточно, — тихо сказала Ася.

— Пока достаточно. Но мы можем сделать больше.

Он внёс изменения в карту — быстро, уверенно, без лишних движений. Сохранил файл, закрыл программу, откинулся на спинку стула.

— Борис знает? — спросила Ася.

— Я ему позвоню, объясню. — Он снял очки (Ася не заметила, когда он их надел), потёр переносицу. — Просто хотел посмотреть динамику. Понимаешь, у таких малышей всё меняется очень быстро. То, что было нормой утром, к вечеру становится патологией. Нужно каждый день перепроверять.

— Я буду внимательнее, — сказала Ася.

— Ты и так внимательная, — ответил Максим. — Не переживай.

Он встал, одёрнул куртку. На пороге обернулся.

— Ты хоть ешь что-нибудь? — спросил он.

— Что? — не поняла Ася.

— Кроме хлеба с кетчупом, который я видел у тебя в шкафчике.

Ася почувствовала, как краснеет. Она прятала еду в шкафчик, потому что стеснялась есть при Борисе Ильиче. Тот самый чёрствый хлеб, тот самый дешёвый кетчуп, который можно было растянуть на неделю. Она думала, что никто не видит. Но Максим, оказывается, всё видел.

— Я справляюсь, — сказала она, поднимая подбородок.

— Вижу, — он усмехнулся, и в усмешке этой не было насмешки. Только что-то похожее на грусть. — Справляешься. На голодном пайке и трёхчасовом сне.

— Откуда вы знаете про сон?

— Борис сказал. — Он вздохнул. — У тебя отец в больнице, да?

Ася напряглась. Она не любила, когда кто-то лез в её личную жизнь. Но Максим, кажется, не лез — он просто констатировал факты, как врач, который собирает анамнез.

— Да, — коротко ответила она, давая понять, что продолжать не намерена.

— Что с ним? — мягко спросил Максим. Он сел обратно в кресло, показывая, что никуда не спешит.

Ася колебалась. Она не хотела рассказывать. Но этот человек уже знал про Шанса, про её бессонные ночи, про еду в шкафчике. Может быть, одна тайна больше ничего не изменит?

— Авария, — сказала она наконец. — Его сбила машина на пешеходном переходе. Виновник скрылся. Теперь он в реанимации. Травма позвоночника. Нужна операция. Дорогая.

— В какой больнице?

— В городской клинической. Травматология.

— Я там работаю, — сказал Максим. — Как его фамилия?

— Петров Николай Иванович. Палата 412.

Максим кивнул, запоминая.

— Я загляну к нему, — сказал он. — Посмотрю карту, поговорю с лечащим врачом. Если смогу чем-то помочь…

— Не надо, — быстро сказала Ася, чувствуя, как внутри поднимается паника. — Я не прошу помощи. Я справлюсь сама.

— Справляешься, — повторил он. — Я вижу. Но иногда позволить кому-то помочь — это не слабость. Это тоже сила. Только другая.

Он встал, надел куртку. На пороге обернулся.

— Я ничего не обещаю, — сказал он. — Но я попробую. Хорошо?

Ася не ответила. Она смотрела на него, и в голове было пусто и звонко.

— Хорошо, — сказал он за неё. — До завтра.

Дверь закрылась. Ася стояла посреди приёмной, сжимая в руках швабру, и чувствовала, как внутри борется гордость и отчаяние.

Шанс в коробке заскулил — жалобно, тоненько. Ася подошла, взяла его на руки, прижала к груди.

— Что он за человек, Шанс? — прошептала она. — Почему он лезет в чужие дела?

Шанс лизнул её в подбородок.

— Ладно, — вздохнула она. — Посмотрим.

Через два дня, когда Ася пришла в больницу к отцу, она увидела, что он лежит не в общей палате, как раньше, а в отдельной маленькой палате на двоих. Палата была светлой, чистой, с новыми простынями и букетом цветов на тумбочке — хризантемы, жёлтые, пышные.

— Это тебе? — удивилась Ася, опускаясь на стул рядом с кроватью.

— Мне, — отец улыбнулся. Слабо, но искренне. — Какой-то врач заходил сегодня. Молодой, высокий. Сказал, что ты его знаешь. Поговорил со мной, расспросил, как самочувствие, как сплю, как ем. Долго сидел, минут двадцать. А потом пришла медсестра и перевела меня сюда. Говорит, «по распоряжению».

— Максим, — тихо сказала Ася. Она почувствовала, как внутри всё сжимается — не от страха, нет. От чего-то другого, чему она боялась дать название.

— Кто? — переспросил отец.

— Никто. — Она покачала головой. — Знакомый. Он работает в этой больнице, травматологом.

— Травматологом? — Отец приподнял бровь. — Серьёзная профессия.

— Он серьёзный человек, — неожиданно для себя сказала Ася. — Или хочет казаться.

Отец посмотрел на неё с хитрой усмешкой, как обычно, когда он хотел что-то выведать, но не хотел спрашивать прямо.

— Знакомый, говоришь? — Он усмехнулся. — Хороший знакомый, раз такие палаты выбивает. И цветы приносит.

— Пап, не начинай, пожалуйста, — попросила Ася, чувствуя, как начинает краснеть.

— Я ничего не начинаю, — он взял её за руку, сжал. — Просто смотрю. Ты уже две недели приходишь ко мне, а я ни разу не видел, чтобы ты улыбнулась. А сегодня — улыбнулась.

— Потому что тебя в хорошую палату перевели, — сказала Ася, но голос её прозвучал неубедительно даже для неё самой.

— Врёшь, — сказал отец.

— Пап!

— Ладно, ладно. — Он отпустил её руку. — Не буду. Ты только ешь, дочка. Я вижу, как ты похудела. Глаза впали, скулы торчат.

— Я ем, всё нормально, — ответила Ася, хотя они оба знали, что это неправда.

Она сидела рядом с ним до вечера, рассказывала про Шанса (как он открыл глаза, как начал ползать, как чихает и смешно фыркает), про Бориса Ильича (как он учит её ставить капельницы и кормит обедами), про клинику (какие пациенты приходят, какие истории рассказывают).

Не рассказывала только про ночную работу в кофейне. И про то, что спит по три часа. И про Максима — про него тоже не рассказывала.

Но почему-то, когда она выходила из больницы и набирала номер клиники, чтобы спросить, как там Шанс, она поймала себя на том, что думает не только о щенке.

В тот вечер, когда Ася вернулась в клинику, она нашла на стойке пакет. Внутри была куриная грудка, творог, яйца, бананы, пачка хорошего чая и бутылка оливкового масла — такого, которое она видела только в рекламе.

— Это Максим принёс, — сказал Борис Ильич, не поднимая головы от журнала. — Сказал передать, что это «на всякий случай».

— На какой случай? — растерянно спросила Ася.

— Не знаю. Может быть, на случай, если ты захочешь есть. А ты, я заметил, иногда хочешь.

Ася хотела отказаться, сказать, что не принимает подарков от незнакомцев. Но творог был свежим, а бананы — жёлтыми и душистыми. И она вдруг поняла, что очень голодна.

— Он странный, — сказала она, убирая продукты в шкафчик.

— Он хороший, — ответил Борис Ильич. — Просто не умеет показывать это как все.

— А как он умеет?

— Делом, — сказал Борис Ильич. — Только делом.

На следующий день Максим пришёл снова. Он сел в своё обычное кресло, взял чашку кофе, которую Ася поставила перед ним молча (она уже знала, как он пьёт — чёрный, без сахара, горячий), и сказал:

— Я навещал твоего отца.

Ася замерла. Она ждала этого, но всё равно сердце пропустило удар.

— И как он?

— Слабый. Но держится. — Максим отпил кофе. — Я поговорил с лечащим врачом. Ситуация сложная, но не безнадёжная.

— Я знаю, — тихо сказала Ася. — Мне сказали, нужна операция.

— Операция нужна, — кивнул Максим. — Дорогая. Я уже узнавал.

— Я найду деньги, — сказала Ася, хотя сама не верила в эти слова.

Максим посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом.

— Знаешь, — сказал он, — есть квоты. Государственные. Если правильно оформить документы, операция может быть бесплатной.

— Это долго, — ответила Ася. — Мне сказали, очередь на три месяца.

— Если делать всё по правилам — да. — Он поставил кружку, наклонился вперёд. — А если найти лазейку?

— Какую лазейку?

— Не знаю пока. — Он провёл рукой по лицу, устало. — Я подумаю. У меня есть знакомые в департаменте, в областной больнице. Может быть, удастся перевести его туда. Там квот больше.

— Вы серьёзно? — Ася смотрела на него, не веря своим ушам.

— Я ничего не обещаю, — повторил он свою любимую фразу. — Но я попробую.

Он допил кофе, встал.

— Держись, — сказал он. — Ещё немного.

И вышел.

Ася смотрела ему вслед и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое, давно забытое. Что-то, что было похоже на надежду.

В ту ночь в кофейне Ася не спала. Она сидела за столиком у окна, смотрела на пустую улицу и думала о Максиме. О том, как он перевёл отца в лучшую палату. О том, как принёс продукты. О том, как сказал «я попробую».

Она достала диктофон, нажала запись.

— Сегодня он сказал, что попробует помочь с операцией, — прошептала она в красный глазок. — Я не знаю, зачем он это делает. Может быть, потому что я ему нравлюсь? Но это глупо. Такие, как он, не обращают внимания на таких, как я.

Пауза.

— Или обращают? Не знаю. Я ничего не знаю. Но сегодня я впервые за долгое время не хочу умереть. Сегодня я хочу жить. Хочу, чтобы папа встал на ноги. Хочу, чтобы Шанс вырос и бегал. Хочу, чтобы…

Она замолчала, не зная, как закончить.

— Хочу верить, — сказала она, наконец. — Что всё будет хорошо.

Она выключила диктофон, спрятала в карман. Посмотрела в окно. За стеклом медленно падал снег — первый в этом году, крупный и пушистый.

— Первый снег, — прошептала Ася. — К добру.

Она улыбнулась. Впервые за много дней — по-настоящему, не через силу.