Глава 17

После завтрака помыла посуду и закопала кости. А затем мы с Любой отправились в сарай. Я села с краюшку, продолжать перетирать травы, а она перетряхивала цветочки, перебирала горшки и влажной тряпкой убирала накопившуюся пыль.

При этом травница продолжала рассказывать про устройство их мира.

– Мужчина во всём главный. Его слово в семье – закон. Девицу замуж выдают – отцы молодых договариваются. После свадьбы она переходит под власть мужа.

Ничего нового не узнала. Махровое средневековье, и только.

В обед отпросилась постирать бельё. Люба выдала небольшое корытце и тот же мешочек, которым я мылась.

– Корешками энтими мы моемся и стираем, – ответила она на мой удивлённый взгляд. – Ты кинь их в воду, вместе с тряпками и оставь до вечера. Мыло-то и настоится.

Так я и поступила. А сама вернулась к работе и перетирала листья до самого вечера.

Люба отвлекалась, только когда к ней приходили люди. А вечером мы разделились. Я пошла стирать, а она – готовить похлёбку.

Что такое ручная стирка, всем известно? Добавьте сюда слегка мыльную воду и получите результат! Конечно, пятна в большинстве своём не отстирались, хотя и простояли на солнце весь день. Я тщательно тёрла и шоркала ткани, когда внезапно меня обхватили сзади, и голос над ухом произнёс:

– Здоровья, красавица! – Попробовала дёрнуться, но куда мне против капкана стальных рук.

А ещё запах! Отвратительный изо рта, как следствие гнилых зубов или нездорового желудка. Этот запах смешался с духом давно не мытого тела и нечистой одежды. В общем, от этого амбре у меня заслезились глаза.

Продолжала биться, пытаясь вырваться, а мужик только гнусно смеялся и говорил какая я ладная, но строптивая.

– Не упрямься, тебе понравится со мной. Ещё никто не жаловался. – Ну все! Я схватила мокрую сорочку и начала ею лупить нахала. Куда попадаю, я конечно не видела, но старалась наносить удары на голос. И слава Всевышнему, он разжал руки.

– Чумная совсем! – оттолкнул он меня и побежал к ручью смывать мыльную воду. Помоется хотя бы. И да, это был вчерашний староста Мирко.

На шум прибежали Люба и волчица.

– Ах ты погань. К моей кровинушке руки тянешь? А ну проваливай, и не приходи никогда! Ничего тебе больше не дам! – Хозяйка накинулась на нахала с кулаками, правда он старался увернуться от её ударов и покинул поле боя без видимых увечий.

– Ты как? – обратилась она ко мне. Плохо. Мерзко и униженно. Вот как. Рассказала ей всё в подробностях. Что ничего не слышала, до того как меня сзади обхватили.

– Плохо дело. Запал он на тебя. Подошёл из леса, с подветренной стороны, так что ни Нада, ни я его не почуяли. – Я же сидела на траве, вся в грязной воде. Мне тоже изрядно досталось. Слушала Любу и не знала что придумать. Как отвадить нахала.

– Он упрямый. От своих поганых мыслей не отступит. Ты вот что. Держись рядом. Не отходи от меня, пока ничего не придумаем. – На том и договорились. Отныне я, как ниточка за иголочкой, буду ходить за Любой. А там, может, Всевышний заступиться, да отвадит от меня нахала? Должна же быть справедливость в жизни?

Последующие два дня прошли тихо. Мы с утра уходили в лес и собирали травы и цветы. Возвращались к вечеру, ужинали и ложились спать.

На третий день с утра послышалась ругань с улицы. Она, собственно меня и разбудила. Писклявый женский голос сыпал ругательствами. Люба что-то отвечала. Не разобрать.

Я быстро накинула платье, завязала платок и выскочила на крыльцо.

– Так вот кто моего Милко подманивает? – Стоило мне выйти, как гром обвинений обрушился на меня. Возле крыльца стояла невысокая, но круглая как бочка женщина. В серой широкой рубахе и чёрной юбке, завязанной почему-то под самой грудью. На голове серый платок, из него выбивались жидкие седые волосы. Лицо всё в складках, лоснится от жира, а на кончике носа большая коричневая бородавка, и из неё растёт пучок чёрных волос.

– Да никому твой пёс шелудивый не сдался. Прохода моей кровинушке не даёт. – Люба старалась достучаться до разума женщины с бородавкой, но это как стучать об дерева.

– УУ-у-у-у! Колдунья! Приворожила моего Милко! Храмовникам пожалуюсь! Избушку твою ночью подопру и спалю гадюк! – брызгала слюной непрошенная гостья. – И волчица не поможет. Задушу её первой.

В общем, я поняла, что баба меня сделала крайней. Дескать, семью разбиваю, детей сиротами хочу оставить. Злая разлучница. И, сколько бы ей Люба ни говорила, она только распылялась сильнее.

Отругав нас, она плюнула себе под ноги и, пообещав обрушить все кары небесные и земные на наши головы, ушла.

Мы присели на ступеньки и замолчали, обдумывая сказанное.

– А храмовники это сила у нас, да? – наконец прервала я молчание.

– Если Ружа наговорит, что я колдунья, и убедит их, то могут сжечь на костре заживо, или в мешке в озеро скинуть. Предварительно переломав кости и сняв кожу. – Я закрыла ладонями рот. Вот она – святая инквизиция во всей красе!

– И как быть? Баба-то, судя по словам, не отступится.

– Не знаю, Мария, – глубоко вздохнула Люба. И тут зарычала Нада, а из леса показался Милко.

Он шёл размашисто, смело. Ни от кого не скрываясь, прямо в нашу сторону. Подойдя, встал руки в боки, и властным тоном заявил.

– Жизни вам обеим не будет. По тебе, старая, давно храмовники плачут. А ты, – он ткнул грязным пальцем в меня, – всё равно моей будешь. Выбирай сама, по-хорошему или по-плохому. Сроку вам пять дней.

После чего повернулся и вальяжно, вразвалочку ушёл.

Да чтоб тебя! Гад ползучий! Выругалась в сердцах и замолчала. Из-за кобелины этого жизнь Любы становится под угрозу. Да и Наду он не пощадит. После чего примется за меня. Смогу ли ему противостоять? Вряд ли. По рассказам Любы, на него неоднократно жаловались, только не помогло это. Нет на него управы. Оттого так нагло и ведёт себя.

Единственное, что спасёт ситуацию – мой уход от травницы. Только вот куда?

– Уходить тебе надо. – Люба как будто прочитала мои мысли. – Сестра у меня в городе. Харчевню держит. Вот к ней и пойдёшь. С обозом тебя отправлю. Здесь тебе и мне жизни не будет.

Этот план меня обрадовал. С Любой и Надой расставаться, конечно, тоскливо. Я уже привыкла к ним. Да и моя карьера будущей травницы летит под откос. Но зато все будут живы!