18
Не потерять бы в серебре её, одну
За–ве–тную…
Синяки долго не заживали. По пять раз на дню мазала их рассасывающим гелем, а они, как назло, только медленно желтели и зеленели.
Чтобы не видеть, сходила в солярий — немного подзагорела. Отметины остались, но стали не такими заметными.
Приехала мама. Встретила её на автовокзале, улыбнулась, обняла. Вечером долго разговаривали, рассказывала ей всё, лёжа у неё на коленях, как маленькая девочка. Она гладила по волосам и вздыхала.
Знаю мама, знаю. Глупая у тебя выросла дочь.
Мы гуляли по Кадриоргу, фотографируясь в пожелтевшей осенней листве. Купили две шерстяных шляпы с широкими полями — обе чёрные. Улыбались осеннему солнцу.
Я повела её в кафе, когда начался дождь. Было воскресенье — народу не протолкнуться, все укрывались от неожиданного ливня, согреваясь чашкой кофе. Устроились у окна — по стеклу водопадом лилась вода; разговаривали обо всём и ни о чём на свете, потягивая тёплое какао и смакуя шоколадное пирожное с миндалём.
Взгляд лениво прогулялся по помещению, застыл у дальнего столика в углу. Узнала знакомую спину, короткие волоски на затылке. Задержала дыхание, по сердцу резануло — был не один. С девушкой.
Молодая, хорошенькая. Брюнетка — жгучая и яркая. Лицо невинное, улыбчивое, открытое. Он что–то сказал, залилась румянцем — как он любит, я знаю. Поэтому обратил на неё внимание.
Проглотила кусок, вставший в горле. Сморгнула непрошенные слёзы — обидно. Обидно. Больно.
Забыл. Всё–таки забыл. Отпустил.
Проблема в том, что я так и не отпустила.
Она принялась изучать меню, чуть нахмурившись. Повернул голову — показался точёный профиль. Я прикрылась полями шляпы — не нужно, чтобы заметил. Захотелось раствориться в воздухе, стать невидимкой, но именно сейчас природная незаметность так некстати куда–то исчезла.
Девушка что–то сказала, кивнул. Поднялся из–за стола и пошёл к кассе. Я вжалась в сиденье, словно из–под земли донёсся голос матери:
— Божена? Всё в порядке.
— Он здесь, — шепнула, едва дыша.
— Кто? Где? — начала крутить головой, а мне захотелось завыть от досады.
Мама всегда была шумной, громкой. Вот и сейчас слишком высоко произнесла, на нас обернулись. И обернулся он.
Увидел меня, застыл как вкопанный. Нахмурился, посмотрел пристально.
И отвернулся.
Какао перестал быть вкусным. Шоколадное пирожное стало слишком сладким и приторным. Я прикрыла глаза, чтобы собраться с мыслями и улыбнулась маме:
— Никто, мам. Никто. Нет его больше.
Он ушёл первым — так и не сделав заказ. Подошёл к своему столику, что–то сказал спутнице, она поднялась. Приобнял её за талию, и вышел в деревянные двери вместе с остатками моего разбитого сердца.