Глава третья

Незаметно подкрался Новый год, а вместе с ним и дежурство, но Ян не расстроился. Он и раньше любил встречать этот праздник на работе, среди коллег, несмотря на то, что в двадцать три пятьдесят девять обязательно доставляли сложного и нестабильного пациента, так что дежурной смене приходилось отставлять уже поднятые бокалы и бежать работать.

Дежурство – отличное средство от новогодней хандры, а кроме всего прочего, автоматически решалась проблема с Соней. Они влюблены, значит, должны встречать вместе, но на практике осуществить это было бы непросто. Соня могла пригласить Яна встречать Новый год со своей семьей только в качестве официального жениха, иначе папа Бахтияров на волне царизма вышвырнет безродного холопа из своих апартаментов. Встречать на Звездной тоже не вариант. Вася уходит в отделение терапии, к дежурящей Дине, но это не значит, что хата свободна. Наверняка там окопается пьяный Лившиц в компании лаборанток с кафедры патологической физиологии, а дальше подумать страшно, кто еще забредет на огонек. Ясно одно – Соне среди этих мутных личностей не место, да и вообще Ян стеснялся приводить ее в свое убогое обиталище.

Тридцать первого декабря хорошо работается. После быстрых и коротких застолий люди спешат к семьям, палаты стоят полупустые, потому что всех, кого можно, выписали по домам, а оставшиеся пациенты грустят, но все равно бодрятся и создают праздничную обстановку как могут.

В углу возле сестринского поста подмигивает разноцветными огоньками маленькая елочка, блестит серебристая гирлянда, и невольно охватывает радость и надежда, что все будет хорошо…

Пройдясь по отделению и убедившись, что все тихо, Ян вернулся к себе и обнаружил за столом Князева. Научный руководитель был слегка навеселе и приветствовал Яна крепким объятием.

Пришлось ответить, хотя Ян не очень любил такие физические проявления дружелюбия.

– С наступающим тебя, сынок! – сказал Князев с большим чувством и сел на место дежурного врача.

– А вы что домой не идете, Игорь Михайлович?

– Сейчас пойду. Хотя, с другой стороны, куда торопиться? Пусть жена спокойно салатики нарежет.

Ян нахмурился. Князев не был алкоголиком, но иногда не мог вовремя остановиться, буянил, и тогда единственным способом было как можно скорее напоить его до бесчувствия и уложить на диванчик в кабинете. Дай бог, чтобы сейчас оказался не такой случай.

Не спрашивая, Ян сделал Князеву кофе покрепче и послаще.

– Слышал, у тебя с дочкой Бахтиярова любовь? – вдруг спросил Игорь Михайлович.

Колдунов смутился, проклял проницательность трудового коллектива и ничего не ответил.

– А что? Хорошая девушка, и я заметил, что ты давно к ней неровно дышишь. Ну и закрепиться на кафедре не помешает, потому что начальник тебе не слишком рад, но выдавить профессорского зятя кишка у него все-таки тонка.

– Да я не из-за этого…

– Знаю, знаю, но ведь это тоже хорошо. Так что ты давай, действуй.

– Хорошо, Игорь Михайлович, – кивнул Ян.

– И не благоговей там особо, себе цену тоже знай.

Ян снова кивнул, прикидывая с тоской, что до стадии отключки еще очень далеко, а до этого Князев ему весь мозг проест своими пьяными откровениями.

– Соне-то уже двадцать пять, – вдруг сказал Князев совершенно нормальным голосом, – а принцев крови на горизонте что-то не видно.

– Думаю, мы сами разберемся, – Ян приоткрыл форточку и подал Князеву сигареты.

Тот взял и с удовольствием затянулся.

– Чудак человек, я же ради тебя стараюсь. Бахтияров пыжится, изображает из себя небожителя, ну а ты в самом деле парень незаурядный и далеко пойдешь, если только тебе немножечко помогут.

– Спасибо, Игорь Михайлович.

Князев вдруг пригорюнился, опустил голову на грудь и тихо сказал:

– Я ведь, Ян, не знаю, что такое поддержка. Просто не знаю, и все. Я сейчас не про блат говорю, а про обычную человеческую помощь, ибо мне, дорогой мой Ян, это явление известно чисто теоретически. В школе я учился сам, в академию поступал тоже сам, а знаешь, когда я первый раз услышал «не бойся, будешь стараться и все у тебя получится?» – Князев выдержал театральную паузу и грустно усмехнулся, – только когда сам сказал это тебе. До этого я был твердо убежден, что дурак, ничего не понимаю, данных нет, руки дырявые, ничего из меня не выйдет. Я много лет работал, зная, что хуже меня никого нет и держат меня на кафедре только из великой милости. Я оперировал очень хорошо в полной уверенности, что работаю хуже всех. Я никуда не лез, не стремился, считая, что кандидатская моя ничего не стоит и дали мне защититься только из уважения к моему руководителю, а садиться за докторскую с моими мозгами бессмысленно и оскорбительно для медицинской науки. Прозрел я только в тридцать пять, когда одна наша операционная сестра попросила, чтобы именно я сделал ее отцу холецистэктомию. Прекрасно помню, как я тогда опешил, даже решил, что она меня с кем-то путает, а она говорит, нет, все верно, хочу, чтобы вы, Игорь Михайлович, у вас такая легкая рука. Я думаю, ничего себе! Это у меня-то? Испугался страшно, но сделал.

– И как? – спросил Ян.

Князев рассмеялся:

– Все прошло отлично, против моих ожиданий. Зажило как на собаке, хотя там риски были серьезные. И тут меня как озарило! Думаю, а вдруг не такой уж я и пропащий? В конце концов, никто лучше опытной операционной сестры не умеет определить мастерство хирурга, и, раз они говорят, что у меня легкая рука, значит, так оно и есть. Ну а потом присмотрелся к себе, вроде и клиницист я хоть куда, и в науке парень не последний. Пошел вперед, но все равно каждую новую ступеньку выгрызал себе зубами. Это я к чему все тебе рассказываю, Янчик, как ты думаешь?

Колдунов пожал плечами:

– Хотите еще кофе?

– Давай. Сахарку только побольше кинь. Я тут исповедуюсь перед тобой с одной только целью: чтобы ты знал, что человек не должен быть один. Как бы он ни был талантлив, а рядом должен найтись кто-то, кто подставит плечо, поможет в трудную минуту, подбодрит, когда ничего не получается, да просто скажет, что ты вовсе не так плох, как о себе думаешь.

– Спасибо, Игорь Михайлович, я всегда чувствовал вашу поддержку, – неловко сказал Ян.

– А я сейчас не про себя говорю, – Князев снова засмеялся, – в этом плане я как раз человек конченый, помогаю людям, только когда это мне ничего не стоит. Я Бахтиярова имею в виду. За родного зятя горячо любимой дочки он впряжется без вопросов, потому что моральная поддержка это очень хорошо, но и кумовства в медицине пока никто не отменял.

Ян бросил в чашку четыре кусочка рафинада, размешал, пока они не растворились полностью, и подал Игорю Михайловичу со словами, что он все понимает.

– Ну и молодец.

В три глотка выпив кофе, Князев собрался домой, оставив Яна в приятном недоумении от своей исповеди. В сущности, ничего нового он не сообщил, кроме того, что сам пробивал себе дорогу и в молодости страдал комплексом неполноценности. Колдунов-то всегда считал самоуверенность врожденным его качеством, хотя какая разница, он не психоаналитик своему научному руководителю. Главное, Игорь Михайлович говорил с ним искренне и честно обозначил расклад: за наукой и моральной поддержкой к нему, а за протекцией пожалуйте к Бахтиярову.

Очень хорошо поговорили, и обижаться нечего. Яну приходилось замечать и раньше, что самые ревностные поборники кумовства и блата – это как раз те, кто начинал с нуля и всего добился сам. Казалось бы, такие люди должны ненавидеть блат и всячески его искоренять, поскольку сами изрядно натерпелись от этого явления в начале своей карьеры, но вот поди ж ты… Именно в вотчине таких self-made men не встретишь ни одного человека с улицы, потому что бедняга слишком с большим трудом добивался высокого положения, чтобы теперь просто так разбазаривать свою благосклонность.

На всякий случай Ян выглянул в коридор и проследил за тем, что Князев, одетый подобающим образом, проследовал на выход ровной и твердой походкой.

Немножко грустно, что Игорь Михайлович считает, что он выбрал Соню из соображений карьеры, а не по любви, но переубеждать старого циника бесполезно, да и не нужно.

Ян сходил в приемник, убедился, что пока Дед Мороз не везет дежурной смене подарочков в виде запущенной кишечной непроходимости или чего покруче, накинул ватник и побежал в терапию, проверить, как там Вася.

Дина ставила вечерние капельницы, а Лазарев тем временем хлопотал в сестринской, сервируя новогодний стол: салат оливье, жареная курица и обязательная вазочка с мандаринами.

На подоконнике стояла ваза с еловыми ветками, украшенными серебристым «дождиком» и одиноким синим шаром, аромат мандаринов смешивался с запахом хвои, с выпуклого экрана старого телевизора беззвучно грозила кулаком Баба-яга, и Яну вдруг сделалось хорошо, спокойно и чуть-чуть грустно.

Захотелось остаться с ребятами до полуночи, но долг звал в бой. Ян быстро сожрал тощую куриную ножку, которую ему контрабандой выдал Вася, и побежал в хирургический корпус, с удовольствием чувствуя в кармане халата круглый холодный мандарин, тоже Васин подарок.

Новогоднее дежурство себя оправдало: спокойный вечер потихоньку раскочегарился, и, встав к операционному столу в одиннадцать вечера, Ян отошел от него только в половину десятого утра. И только размылся, только присел на скамеечку покурить, только сделал первую затяжку, как двери оперблока распахнулись и с грохотом въехала каталка, на которой лежал уже практически мертвый человек.

Пришлось мчаться обратно в операционную, прыгать в уже протянутый сестрой стерильный халат, наскоро ополоснув руки в первомуре, натягивать перчатки и делать торакотомию. Кровь из разреза хлынула на штаны и новые тапочки, но Ян тут же об этом позабыл, когда, наскоро осушив плевральную полость, увидел линейную рану на стенке левого желудочка.

Сердце уже еле трепетало, и дела пациента представлялись, в общем, безнадежными, но анестезиолог сказал «Давай!», и Ян дал.

Ассистировал ему молодой курсант, с которым Ян еще не успел познакомиться. Помогал толково, но советом, естественно, помочь не мог. В этой операционной Ян оказался самым опытным специалистом, и именно от его решений сейчас зависело, жить человеку или умереть. Поймает он крохотный шанс или упустит. В Афгане такое с ним тоже бывало, но там военное время, военная обстановка, другие принципы.

У него даже коленки подогнулись от растерянности. Только у пациента не было времени ждать, пока хирург возьмет себя в руки. Пока сестра заряжала иглодержатель, Ян взял сердце в руку и немножко покачал, не понимая, стало оно биться чуть-чуть сильнее, или просто он принял желаемое за действительное.

Наложил швы, покачал еще. Анестезиолог лил растворы в три вены и хмурился – давление оставалось низким. Ян снова приступил к прямому массажу. Шло время, которое никто не считал, и в тот самый момент, когда они с анестезиологом переглянулись, готовые оба сказать, что все, конец, сердце вдруг стукнуло и забилось слабо, но ровно.

– О, пошло, пошло! – крикнул анестезиолог. – Давайте, расправляйте легкое и уходите.

Ян просушился, прижег коагулятором мелкие сосуды грудной стенки, которые с появлением у больного давления начали кровоточить, в последний момент вспомнил, что в перикарде надо оставлять окно, чтобы экссудат мог вытекать в плевральную полость, поставил дренажи, уложил легкое на место и ушил рану.

– Слушай, я думал, все, а он вдруг взял и воскрес, – засмеялся анестезиолог, – прямо чудо рождественское!

– Воскрес это на Пасху, – буркнул Ян, швыряя перчатки в таз и с отвращением глядя на свои окровавленные ноги, оставляющие жуткие следы на светлом мраморном полу.

– Ну все равно чудо, не суть.

Ян пожал плечами. И подумал, что надо быть скромным человеком, никто не спорит, но почему-то в нашей атеистической стране, населенной людьми, воспитанными на принципах материалистической философии, принято считать, что если больной поправился, то это его бог спас, а если нет – то доктор виноват.

Настроение испортилось, а может быть, он просто адски устал, и Ян, подрожав под еле теплым душем из ржавой водички, ибо только такая текла у них из крана в оперблоке, отправился домой, где упал на свою кроватку и провалился в глухой сон.

Только второго утром он вспомнил, что так и не позвонил Соне и не поздравил с Новым годом.

Следовало срочно это исправить, но мозги после напряженного дежурства поворачивались плохо, и он не мог сообразить, как лучше повести разговор.

Ян выпил кофе с сигареткой, посидел немного, да и прилег, как полагал, на полчасика, но когда проснулся, за окном было уже темно.

В большой комнате Вася с упоением наглаживал белый халат, напевая «you my heart, you my soul».

– Зачем? – удивился Ян. – Тебе же в клинику вроде не надо.

– Это Диночке. У нее завтра дежурство.

– А ты при чем? У нее что, своего халата нет?

– Ну вот не успела, – Вася невозмутимо набрал в рот воды из рядом стоящей кружки и прыснул на плохо поддающееся место.

– Повторяю вопрос – при чем тут ты?

– При том.

– Это добром не кончится, – сказал Ян голосом штурмана Зеленого из «Тайны третьей планеты».

– Не каркай.

– Совсем она тебя поработила. Читаешь, гладишь, дальше что?

– Дальше видно будет.

Ян не стал спорить. Быстро умылся холодной водой, оделся и вышел, надеясь на улице согнать с себя сонную одурь. Он и раньше замечал, что если дежурство просто насыщенное, то, пусть ты за сутки ни разу не присел, бегал от пациента к пациенту, порхал как бабочка и жалил как пчела, перелетая с одного аппендицита на другой, то в принципе, хватает пары часов сна, чтобы восстановиться. Иногда даже и сна не надо, просто попьешь кофейку, выкуришь сигаретку, порубаешь больничной кашки и нормально втягиваешься в работу, так что забываешь про бессонную ночь. Но вот если ты кого-то реально вытащил с того света, то потом пару дней болтаешься словно под водой, будто из тебя всю кровь высосали. Странное явление, загадочное, антинаучное, но тем не менее существующее, несмотря на свою необъяснимость с точки зрения материализма.

Когда Ян дошел до метро, в голове прояснилось. Он зашел в наименее загаженную телефонную будку и позвонил Соне. Она была приветлива, но холодна, и встретиться отказалась, чему Ян нельзя сказать чтобы огорчился. Понимал, что приличная девушка просто не имеет права прощать кавалеру, что она из-за него все праздники просидела дома, а с другой стороны, он сам чувствовал, что не в состоянии изображать радость и ожидание чуда.

Ян купил с лотка жареный пирожок с мясом, называемый «выстрел в желудок», быстро съел и поехал в клинику, проведать своего пациента с ранением сердца.

На удивление, парень не помер, а совсем наоборот, уже пришел в сознание и разговаривал вполне адекватно. Ян обрадовался, но вспомнил свое железное правило – до снятия швов никогда не поздравлять себя с хорошо сделанной работой. По этой же причине Ян тихонько постучал по столу, когда его похвалил начальник клиники. Сверхъестественного он не признавал, но в приметы – верил.

* * *

В четверг Вася попросил Колдунова свалить из дому часов до одиннадцати.

– Димку я выгнал в общагу, остаешься ты, – деловито сказал Лазарев.

– Не мог, что ли, дождаться, когда я дежурить пойду?

– Значит, не мог. Пожалуйста, Яныч, погуляй! – Вася молитвенно сложил ладони, – а я потом тоже уйду, когда тебе надо будет.

– Мне не будет, – буркнул Ян, понимая, что ни при каких обстоятельствах не пригласит Соню к себе.

– Ой, не зарекайся, – засмеялся Вася и поправил идеальный треугольник подушки на своей койке, куда застелил свежее белье.

В январе Яну поставили мало смен, потому что месяц дорогой, и все хотят набрать себе часов побольше, все, кроме Князева, который решил раз в жизни отдохнуть на даче с детьми и лыжами, как белый человек, поэтому аспиранту Колдунову нечего было делать в клинике.

Он с удовольствием сходил бы в киношку, но Соня считала этот вид искусства низкопробным развлечением, и вообще Ян боялся ей звонить, потому что накануне она сказала, что пора бы ему прийти к ней в гости. Слов нет, действительно пора, чем дольше Ян Колдунов встречается с ней втайне от ее отца, тем больше ставит себя в неудобное положение, а Соню – просто в дурацкое. Сергей Васильевич тоже, наверное, не понимает, как себя с ним вести. То ли привечать, как дочкиного жениха, то ли отхлестать по щекам, как подлого соблазнителя, ведь в чудесном мире русской аристократии, где обитает Бахтияров, девушка не может просто так встречаться с молодым человеком. Обязательно или брак, или позор, третьего не дано.

Надо идти, представляться в новом качестве, получить благословение старика-отца и жить спокойно, и, черт возьми, почему бы не сделать это прямо сегодня? Как раз до одиннадцати проведет время в приятной компании, попьет чаю с вареньем, а может, и с чем покрепче, поговорит о науке, расскажет о своем жизненном пути, который Бахтияров и так знает вдоль и поперек.

За время учебы он, конечно, слегка одичал, но без усилий вспомнит хорошие манеры, которые в детстве привила ему мама, и какой вилкой что брать, тоже сообразит, Соне не придется краснеть за потенциального жениха.

Вывалив на кровать весь свой гардероб, Ян задумался. В дом попроще он надел бы джинсы со свитером и выглядел бы шикарным парнем, потому что джинсы – настоящая «монтана» и свитерок тоже не с фабрики «Ивановский трикотаж». Такой модный прикид сразу изобличит в нем завидного жениха везде, кроме бахтияровского семейства. Там люди знают, что джинсы – это рабочие штаны американских фермеров и носить их можно только на природе. В минуту откровенности Соня рассказала Яну, сколько слез было пролито по этому поводу, когда все подружки щеголяли в джинсах, а ее заставляли носить юбочки и платьица, потому что «в нашей семье, Софья, так принято».

Отправляться в гости в форме, как будто война началась? А что не в белом халате тогда, он же не только военный, но еще и врач. Нет, увы, если в театре парадный мундир выглядит еще прилично, то в благородном семействе он сразу выкажет своего обладателя полным идиотом.

Все-таки принцип «по одежке встречают, по уму провожают» важен не только во второй своей части. Обычно его трактуют в том плане, что неважно, как ты выглядишь, главное, что ты собой представляешь, но ведь если отпугиваешь людей своей внешностью, то до ума твоего дело может и не дойти.

Когда ты грязный, нечесаный и в лохмотьях, то кому какое дело, что там у тебя в черепной коробке, какие светлые мысли и великие открытия.

– Так уйдешь? – прервал Вася раздумья Яна.

– Куда я денусь… До одиннадцати, говоришь?

– Слушай, давай я поставлю на окно цветок, когда можно будет возвращаться.

– У нас нет цветов, Вася.

– А, да? Тогда в большой комнате будет гореть верхний свет.

– Тогда можно или нельзя?

– Тогда можно.

– Ладно. Мою кровать только не трогать.

– Больно надо.

Ян все-таки попросил у Васи черные брюки, но они оказались неприлично коротки.

Рискнуть и пойти все-таки в джинсах? Он ведь не предложение пока делает, а просто зашел с неофициальным, так сказать, рабочим визитом.

Ян задумался, но тут Вася так яростно закрутил перед его носом рукой, показывая, что пора сматываться, что он быстро влез в джинсы, натянул свитер, обулся, схватил куртку с шапкой и выбежал на улицу, решив положиться на судьбу, которой не существует.

Дойдя до метро, он набрал номер Сони, но телефон не отвечал. Ян послушал длинные тоскливые гудки и вышел на улицу. Вечерело. Праздничную иллюминацию уже убрали, к тому же снег, выпавший перед Новым годом, почернел и подтаял, и округа вновь приняла тоскливый темный вид.

Ян пошел куда глаза глядят, неприкаянный и одинокий. За углом, в длинном, вытянувшемся на весь квартал доме, на первом этаже располагался магазин одежды, и Ян, которому деньги за декабрьские дежурства жгли карман, решил зайти туда, посмотреть, вдруг свершилось чудо, и в торговый зал выбросили приличный костюм или хотя бы пиджак.

На стеклянной двери висела табличка «переучет», и Ян, шагая дальше вдоль этого бесконечного дома, вдруг обнаружил, что в следующей секции располагается библиотека.

Он зашел. Из маленького холла с гардеробом, который не работал, открывались две двери – одна направо, в читальный зал, другая налево, в абонемент. Пахло старыми книгами и клеем. Ян заглянул в абонемент: длинные ряды стеллажей терялись где-то в глубине бесконечного зала, в котором царило безмолвие.

Ян сунулся в читальный зал. Там показалось живее, во всяком случае возле окна сидела девочка в школьной форме и пионерском галстуке, а в самом углу, чтобы не дуло, устроилась бодрая востроносая старушка с гребенкой в волосах и листала подшивку «Работницы».

Держа куртку в руках, Ян подошел к столику библиотекаря, за которым сидела невзрачная девушка, кутаясь в серый пуховый платок.

– Записаться хотите? – спросила она.

Ян пожал плечами:

– Даже не знаю…

Девушка встала, потянула к себе высокую стопку книг с угла стола, и понесла их куда-то вглубь зала, придерживая подбородком. Она была худенькая, с тонкими ногами, в белых шерстяных носочках, надетых с босоножками. Ян улыбнулся, вспомнив, как Соня высмеивала эту моду, утверждая, что такое безобразие могут позволить себе только конченые старые девы, которым нечего терять.

– Вам помочь? – спохватился Ян.

– Нет, спасибо, – ответила девушка из-за шкафа и через секунду вышла, ладошкой смахивая пыль с простой черной юбки, – так вы надумали записаться?

– А у вас есть научная литература?

– В основном научно-популярная.

– Тогда можно я просто посижу?

Девушка строго взглянула на него:

– Вообще-то нельзя. Давайте я запишу вас в читальный зал, это ни к чему вас не обяжет.

Ян думал сказать, что забрел сюда случайно и больше никогда не придет, но зачем-то достал из внутреннего кармана военный билет и подал девушке.

Пока она заполняла формуляр четким округлым почерком, Ян огляделся в поисках подходящего чтения. Ясно, что в районной библиотеке не разжиться шедевром или просто популярной книжечкой, но с чем-то надо скоротать вечерок. Вдруг внимание привлекла яркая обложка, на которой мальчик бежал по лесу, а название было выписано разноцветными прыгающими буквами, из чего Ян заключил, что книга детская. Он зачем-то взял ее в руки и открыл. Страницы были потрепаны, с закруглившимися уголками, на картинках Ян заметил кое-какие лишние детали, пририсованные карандашиком, значит, книжка прошла через много детских рук и пользовалась успехом.

Ян улыбнулся. Он научился читать в шесть лет, довольно поздно по сравнению с другими детьми, но очень быстро перескочил с серии «читаем сами» на серьезную литературу. Весной еще с тоской складывал букву за буквой в книжечке Эдуарда Шима «Жук на ниточке», а летом на даче взял в руки «Собаку Баскервилей» и одолел за два дня. С тех пор он пристрастился к «взрослым» книгам, читал Диккенса, Дюма, Стивенсона, а с «Открытой книгой» Каверина просто не расставался и именно благодаря ей уже в четвертом классе твердо знал, что будет врачом. Школьная программа казалась Яну скучной, благо достаточно было знать общую канву сюжета и что богатые плохие, а бедные хорошие, чтобы получить пятерку, а в старшей школе он плотно засел за книги по специальности и с тех пор художественной литературой не интересовался. Жизнь у него была достаточно интересная и без вымышленных историй.

Вдруг стало любопытно, что же такое пишут для советских детей, и Ян, открыв книгу на середине, пробежал глазами почти целую главу, благо шрифт был крупный, четкий и легко читался.

Речь в книге шла о мальчике, который взял паспорт старшего брата, чтобы попасть на фильм, куда дети до шестнадцати не допускались. Ян заинтересовался, что у него получится, поэтому, когда девушка закончила оформлять его читательский билет, сказал, что посмотрит эту книгу. По крайней мере, она написана легким языком, веселая, и ее как раз хватит до закрытия библиотеки.

Девочка в галстуке сдала свою книгу и ушла, а старушка попросила новую подшивку «Работницы».

Досадуя, что черт его занес в такое место, где даже не покуришь, Ян продолжил читать. После злостной покупки билета в кино мальчик отправился в библиотеку, взял на имя брата книгу «12 стульев», и так она ему понравилась, что он решил тайно вынести ее в штанах, чтобы почитать своему другу, дожидавшемуся его на улице. «Какой ушлый ребенок!» – восхитился Ян, невольно вспоминая, как они с приятелями на первом курсе таскали костные препараты из анатомички. Тоже прятали в штанах, но это была скорее увлекательная игра, чем реально опасное предприятие. Начальство смотрело сквозь пальцы, мол, ладно, поиграют и вернут, но хоть что-то выучат. Один раз только были неприятности, когда ребята с летного факультета сперли скелет руки, и тяга к знаниям у них оказалась настолько мощной, что, не дотерпев до дома, они достали кости прямо в трамвае, разложили атлас и принялись зубрить. К несчастью, в этом же трамвае ехал доцент кафедры нормальной анатомии, который пресек стихийный учебный процесс, и то до серьезного наказания не дошло, так – поорали, дали пару нарядов на нос и успокоились.

В книжке же библиотекарша оказалась суровой и бдительной тетей, поймала нарушителя и хотела занести его в черный список врагов книги.

Ян засмеялся. Девушка строго взглянула на него, он сказал «извините» и потупился.

Это была типичная районная библиотека с длинным кишкообразным залом и огромными, во всю стену, окнами, так что с улицы он, наверное, был виден полностью, как на витрине. Самые простые стеллажи, столы, больше похожие на школьные парты, – покрытая лаком доска и две стальные журавлиные ноги, – плакаты с гербом и гимном, лозунг «миру – мир!», выставка детских рисунков, – все это было казенно, безлико и одновременно трогательно.

В академической библиотеке царила совсем другая атмосфера, там сразу охватывало чувство благоговения перед наукой, сознание преемственности поколений, желание внести свой вклад… Словом, самые возвышенные порывы души возникают, когда входишь в зал со старинными шкафами, заполненными фолиантами, которые, возможно, листал сам Пирогов.

А тут просто сидишь как дурак, пережидаешь, пока твой друг удовлетворит свою страсть, и смеешься над детской повестью.

Библиотекарь встала, посмотрела в окно. Фигурка у нее была, пожалуй что, красивая, только слишком щуплая, на взгляд Яна.

Тем временем персонаж книги после разных злоключений раскаялся и понял, что жить по чужим документам нехорошо. Следующая глава оказалась уже не такой интересной, там описывались отношения ребят в пионерском отряде, показавшиеся Яну слегка фальшивыми. Все-таки не бывают дети таким умильно-дружным коллективом, и головы у них болят не только о показателях пионерской работы.

Он заскучал и подошел к девушке с просьбой поменять книгу:

– Не понравилось? – спросила она серьезно.

– Почему? Хорошая книга, но все-таки детская.

– Подождите-ка, у этого автора есть повести и для взрослых. Правда, они больше женщинам нравятся, но я поищу.

– Нет-нет, не трудитесь. Раз женщинам, то не надо. Дайте мне что-нибудь… – Ян замялся, – что-нибудь такое, что, на ваш взгляд, должно понравиться мужчине.

Девушка подняла на него серьезные серые глаза, и вдруг мир дрогнул. Ян не мог объяснить, что произошло, просто внезапно все стало чуть теплее и мягче, как на картинах импрессионистов. Унылая слякоть за окном превратилась в таинственную темноту, а скучный зал – в самое лучшее место на земле. Ян вздохнул и отвернулся, отгоняя наваждение.

– Я не знаю, – тихо сказала девушка, – хотите журнал «За рулем»?

– Я не за рулем.

– Тогда правда не знаю. Всем нравится разное.

Ян был как будто после боя, когда мир еще кружится перед глазами и ты не понимаешь, мертвый ты или живой.

Он посмотрел вниз, увидел руку с тонкими пальцами и узким запястьем и понял, что надо срочно бежать.

Поблагодарив девушку, он схватил куртку и быстро вышел из библиотеки. Пробежал почти до угла дома, прежде чем сообразил, что его окликают, и обернулся.

– Ян Александрович! – девушка бежала за ним, кутаясь в свой платок. – Вы забыли ваши документы.

– Ой, правда! Но зачем же вы… – Ян быстро снял куртку, накинул ей на плечи и повел обратно.

– Я просто думала, что вы сразу отзоветесь.

– Извините.

– Ничего, я тоже, как замечтаюсь, ничего вокруг не слышу, – улыбнулась она, открывая дверь библиотеки, – ну все, забирайте вашу куртку.

– Спасибо.

– Не за что. До свидания.

Девушка ушла внутрь библиотеки, а Ян какое-то время стоял на тротуаре, соображая, кто он такой. На автопилоте дошел до дома, но сообразил, что туда пока нельзя, ибо свет в большой комнате не горит. Неприкаянный, он спустился в метро и прокатился до Озерков и обратно, думая о девушке из библиотеки и о том, что только безумные люди принимают такие наваждения всерьез. Сейчас сердце рвется из груди и до боли хочется снова эту девушку видеть, взять в руку ее тонкую хрупкую ладонь… Но это пройдет. Как грипп, когда знобит и выкручивает так, что готовишься к смерти, но через два дня бежишь на работу здоровее прежнего, а через неделю не помнишь, что вообще болел.

Просто морок нашел, бывает иногда такое. Сахар крови упал, Колдунов ведь из-за Васькиной страсти пообедать не успел, так голодным и вылетел из дома, вот голова и закружилась.

Что бы это ни было, но точно не знамение, не вмешательство небесных сил и не великая любовь… А за стеклом с надписью «Не прислоняться» непроглядная чернота тоннеля сменялась сияющим великолепием станций, входили и выходили люди, поезд вздыхал, трогаясь, мерно покачивался, стучали колеса, и мысли отступали под натиском то ли радости, то ли боли, и, только взглянув в свое отражение в окне вагона, Ян заметил, что улыбается.

Ни на что особо не рассчитывая, он вернулся к дому, но о чудо, свет в большой комнате горел. Вне себя от радости Ян взлетел по ступенькам. Дома оказалось пусто, а на безупречной Васиной койке не прибавилось ни одной складочки, из чего Ян заключил, что гулял напрасно.

Он пошел в душ и долго стоял под горячей водой, растворяя в ней воспоминания об этом длинном и странном дне.

Кутаясь в махровый халат (у них был один на всех махровый халат, в точности как показывают в фильмах о миллионерах, только не белый, а розовый), Ян вышел и увидел, что Вася уже дома, заваривает чай с таким суровым выражением лица, что нечего спрашивать, как прошел его вечер.

Ян хотел сказать, что, если ты гладишь девушке халаты, а она тебе все равно не дает, есть прямой смысл поискать другую девушку, но вспомнил, как папа учил его, что в чужие проблемы можно влезать, только если это проблемы со здоровьем, и промолчал.

Накрыв чайник полотенчиком, Вася подумал немного и достал с нижней полки бутылку «Пшеничной». Ян покачал головой и убрал водку назад.

– Чего это? – возмутился Вася.

– Того. У тебя сессия. Вам, Василий, заниматься надо, а не пьянствовать.

– Вот Дина тоже говорит, учись.

– Благотворно на тебя влияет, как я погляжу. Учение и воздержание, именно то, что требуется юноше в расцвете лет.

– А нечего издеваться. Просто она еще после замужества не отошла.

С самым серьезным видом Ян кивнул, хотя ему все было уже ясно. Каждая уважающая себя девушка должна иметь несуразного поклонника, бессловесного и преданного пажа, с одной стороны, это запасной аэродром, а с другой – живое доказательство ее привлекательности. Смотри, парень, раз этот дурачок от меня голову потерял, ты тоже можешь. Похоже, Дина как раз держит Васю за такого дурачка, вешает ему лапшу про трагическое прошлое, а он, бедняга, и рад уши развесить.

– Ну ничего, я подожду, – вздохнул Вася, разливая чай по кружкам, – куда торопиться.

– Вот именно, тем более сессию ты пройдешь только на спермотоксикозе. У тебя сейчас каждый гормон должен быть на счету.

– Ладно, ладно, не такой уж я идиот.

– Конечно, нет…

– И заслуженному прапорщику трояк всегда поставят.

* * *

Ян проснулся за несколько секунд до будильника с ощущением, что произошло что-то очень хорошее. Не открывая глаз, он полежал, наслаждаясь безмятежным детским счастьем, которое считал уже забытым и утраченным, но Вася вырвал его из грез, по-армейски доходчиво саданув ногой по спинке кровати. Ян вскочил и побежал бриться.

Все сегодня казалось ему другим, даже собственная физиономия в зеркале.

Ночью прошел буран, замело дома и тротуары, и, даже, кажется, само небо превратилось в сугроб. Сейчас ветер стих, но снегопад не прекратился, белые хлопья медленно опускались на головы и спины прохожих. По дороге к метро Ян внимательно всматривался в людей, надеясь и одновременно страшась встретить вчерашнюю девушку.

Ей еще рано идти на работу, но вдруг судьба, столкнувшая их вчера, сработает снова?

Судьба молчала. Или он просто не помнит лица девушки…

Да, пожалуй, он не знает, как она выглядит. Серьезные серые глаза, тонкие руки, брови, кажется, темные… Длинный нос он помнит точно… Или нет? Лицо мерцало, как смутный образ, привидевшийся в пламени костра.

Глупости все это. У Яна Колдунова в жизни одна любовь, одна страсть, и зовут ее хирургия. Бездельники пусть взвинчивают себя высокими чувствами, устраивают трагедии на пустом месте, чтобы скрасить свое скучное существование, а у него эмоций и так хватает. Серьезному человеку нужна хорошая жена, крепкий тыл (ужасно банальное выражение, зато правда), друг и товарищ.

Ян прошел через приемник, чтобы посмотреть график дежурств, и первый, кого он там встретил, был профессор Бахтияров, отчитывающий кого-то из своей талантливой молодежи:

– Если вы не умеете склонять глагол «класть» в соответствии с правилами русского языка, – вещал Сергей Васильевич, – то будьте добры, используйте слово «госпитализировать»! Делайте это хотя бы в моем присутствии, я вас умоляю!

Ян заглянул в смотровую и увидел, что культурной обработке подвергался клинический ординатор Калинович, один из лучших, на взгляд Яна, молодых врачей клиники, но память свою знанием всех тех богатств, которые выработало человечество, он, вопреки завету Ленина, действительно не обогатил.

Колдунов перемигнулся с беднягой, который стоял, краснея и потупив взор, как бы от смущения, но всем, кроме Бахтиярова, было понятно, что он еле сдерживается, чтобы не заржать.

– О, Ян Александрович, доброе утро, – обернулся к нему Сергей Васильевич, – вот уж не думал я, что на старости лет придется работать в медицинском учреждении, куда больных ложат! Ложат, вы можете себе представить!

Ян покачал головой сочувственно и неопределенно, чтобы и с Бахтияровым согласиться, и товарища не обидеть.

– Народ еще не достиг вопиющего уровня безграмотности, хотя, надо признать, все к тому идет, – продолжал Бахтияров, – но на сегодняшний день, слава богу, глагол «ложить» в той же степени, что и меня, ужасает как минимум треть населения. Представьте, молодой человек, что подумает пациент, услышав от вас, что его следует «ложить» в больницу! Доверится он безграмотному врачу, как вы считаете?

Калинович еще сильнее потупился, а Ян, пробормотав, что ему пора на планерку, ретировался подальше от лингвистического спора.

Уровень общей культуры был пунктиком Бахтиярова и верным способом унижения коллег.

Дня не проходило, чтобы он не разражался речью в том духе, что настоящий профессионал обязан быть всесторонне развитой личностью, высшее образование пробуждает в человеке духовные запросы, и если врач не образован, не развит, не воспитан, то в профессии он никогда не прыгнет выше уровня фельдшера. Озвучив эти теоретические выкладки, Бахтияров шел в операционную, где, если обстановка позволяла, устраивал «Что? Где? Когда?» своим молодым помощникам. Например, если по радиоточке передавали музыку, он спрашивал, как называется сие произведение и кто автор. Когда шли новости или современные песенки, про которые Сергей Васильевич, как истинный аристократ, ничего не хотел знать, то он декламировал стихи и цитировал прозу, предлагая ассистентам сообщить ему, откуда это. Как правило, молчание было ему ответом, и Бахтияров тяжело вздыхал, как человек, убедившийся, что мир катится в пропасть, а он не в силах этому помешать.

Яну не приходилось с ним оперировать, но он тоже получил свою дозу унижения, когда сказал «бордовый цвет», а Сергей Васильевич с самым любезным выражением сообщил, что слово «бордовый» вульгарное и простонародное, в правильной русской речи уместно только словосочетание «цвет бордо».

Надо сказать, что Сергей Васильевич имел право выпендриваться, он действительно был образован блестяще и всесторонне, и Ян понимал, что если женится на Соне, то в плане культурного багажа войдет в дом Бахтияровых очень сильно налегке.

Придется сидеть молча и поддакивать иеремиадам Бахтиярова на тему того, что даже такое сонмище талантов и блестяще образованных людей, как Военно-медицинская академия, превращается в колхозный клуб.

А с другой стороны, все же лучше, чем тесть-алкаш, например, который будет учить жизни с еще большим напором, чем интеллигентный Бахтияров. «Хоть я и не сноб, и не считаю, что достоинства человека определяются его умением видеть разницу между командировочным и командированным, но в профессорской семье все же будет поуютнее», – решил Ян и спустился к Соне.

Она сидела за негатоскопом, как всегда красивая, нарядная, с ярким маникюром. Почему-то Ян раньше не замечал, а сегодня первыми бросились в глаза бордовые, да простит его Бахтияров, ногти.

Соня улыбнулась, Ян взял стул со слегка погнувшейся ножкой, подсел рядом и тоже уставился на снимок. Он умел и любил читать рентгенограммы, в отличие от ЭКГ, в которой плавал, как третьекурсник. Иногда брал в руки себя и руководство Мурашко, добросовестно штудировал, понимал, начинал разбираться, но проходила пара недель, и кардиографическая премудрость вновь вылетала из головы.

– Тут переломчик, – сказал Ян, показывая колпачком ручки.

– Да, без смещеньица, – улыбнулась Соня.

– И остеопорозик.

– Ну так… С натяжечкой. Не увлекайся, Ян, ибо, как говорил Ницше, если долго смотришь снимки, снимки смотрят на тебя.

Он кивнул, огляделся, убеждаясь, что в кабинете никого нет, и тихонько пожал Соне коленку:

– Соскучился.

Соня позволила ему немножко дерзости, прежде чем мягким жестом убрала его руку.

– Ты в гости когда придешь?

Ян выпрямился:

– Слушай, Сонь, надо подготовиться. Штаны приличные хотя бы купить.

– Ах, к чему эти условности…

Ян пожал плечами:

– Как говорила Коко Шанель, у вас не будет второго шанса произвести первое впечатление.

– Ты всего лишь идешь ко мне в гости, – сказала Соня, и в словах ее Яну послышалось эхо отцовского высокомерия.

Он встал:

– Давай сегодня просто погуляем? В кафе или в кино?

– Хорошо, но позволь напомнить тебе, что, к моему большому сожалению, я уже вышла из того возраста, когда прилично обжиматься в подворотнях, – процедила Соня.

Ян ушел раздраженный и злой. Интересно, Соня правда не понимает, что в их ситуации «просто гости» невозможны, или расчетливо отрезает ему пути к отступлению? Бахтияров не простит дочкиной обиды, если Ян вдруг передумает жениться, и, честно говоря, трудно будет его за это винить.

Сейчас он может смело смотреть в глаза Сергею Васильевичу, ибо намерения самые серьезные, но не хочется входить в дом нищебродом, которого пригрели из милости. Пусть у Бахтиярова за плечами двадцать восемь поколений врачей, дворянские гербы, рыцарские звания и царские милости, но Ян тоже себя не на помойке нашел. Родители у него оба получили высшее образование, причем сами, а не на золотом блюдечке, как Сергей Васильевич, которого наверняка пасла целая бригада аристократических бабушек и дедушек. Родители Яна многого достигли, они такие же культурные и воспитанные, даже больше, потому что не тычут всем в глаза своим образованием, поэтому женитьба Яна на Соне не будет никаким мезальянсом, и прибедняться нечего. Надо прийти в дом с гордо поднятой головой, а для этого нужны хотя бы приличные брюки.

Колдунов задумался, где бы их взять. Когда часть денег за командировку в Афган ему выплатили чеками, Ян купил в «Березке» джинсы, кроссовки и джемпер, немного постоял, пуская слюни, возле японского кассетного магнитофона, но в итоге разум возобладал, и он отдал чеки отцу на постройку дачи, потому что земля – это единственное, что не пропадет и не обесценится.

В простом магазине приличной одежды днем с огнем не найти, надо или иметь нужные знакомства в торговой среде, чего у Яна нет, или целыми днями рыскать по универмагам в надежде, что выбросят что-то стоящее, тратить кучу времени, которого у него тоже нет.

Самое реальное – выцыганить у Витьки Зейды остатки форменного сукна и пошить брюки в ателье или у частника. Это тоже не быстро, неделя как минимум, и то с доплатой, что возьмут без очереди.

В принципе, нормально, он как раз соберется с духом и войдет в семью Бахтияровых приличным модным парнем для того, чтобы в ней остаться.

Когда день начинается с профессорской нотации, ничего хорошего не жди. У Яна не было плановых операций, и только он собрался почитать ксерокопии иностранных статей, которые с барского плеча принес ему Князев, как его в рамках товарищеской помощи отправили ассистировать травматологам, якобы люди заболели. Оперировал новоиспеченный профессор Тарасюк, и Ян довольно быстро понял, что никто не болен, а коллеги устроили Тарасюку очередной саботаж.

Ян бы с удовольствием примкнул к восставшим, ибо оперировал Тарасюк чудовищно плохо, причем в самом худшем варианте. Бывают хирурги, отличающиеся кропотливой манерой, другие мельтешат, суетятся, по сто раз проверяют каждое движение, с такими стоять очень долго и скучно, но спокойно. Держишь себе крючки, или промокаешь рану, срезаешь нитки и никаких подвохов не ждешь. Бывают грубые, резкие, у которых не вдруг отличишь блестящую технику от рисковой манеры, с такими сердце екает каждую секунду, но зато они работают быстро, укладываются в минимальное время, если, конечно, из-за своей небрежности не устраивают жуткое осложнение, для ликвидации которого требуется несколько часов. Все по законам механики, выигрыш в силе, проигрыш в расстоянии. Так вот Тарасюк удивительным образом ухитрялся работать и опасно и медленно. Как он добился такого совершенства, неизвестно, но любая операция у него продолжалась в среднем в два с половиной раза дольше, чем у других травматологов, и всегда бригада стояла с мокрыми спинами и круглыми от ужаса глазами.

Как у большинства глупых людей, некомпетентность удачно сочеталась у Тарасюка с манией величия. В его частых ошибках всегда оказывался виноват кто-то другой, ассистент, анестезиолог, иногда пациент, но только не непогрешимый Тарасюк. Однажды он, не умея собрать кость при остеосинтезе, так наорал на своих клинических ординаторов, что те залезли к нему в учебную комнату и поменяли стоящему возле доски человеческому скелету череп с тазом и мелом написали на доске «homo tarasikus». Так у профессора не хватило ума даже на то, чтобы по-тихому поставить все на место. Он помчался жаловаться начальнику, по дороге рассказывая всем встречным-поперечным, что эти гады учинили у него в кабинете, заинтригованные коллеги приходили посмотреть и уползали, титаническим усилием воли сохраняя перед Тарасюком серьезное лицо.

Только в операционной рядом с Тарасюком было не до смеха. Как Ян ни старался показать ему операционное поле, как ни оберегал сосудистый пучок, профессор все-таки пропорол вену, и сразу стал бестолково суетиться, пихать зажимы вслепую, на авось, что могло бы привести только к еще большим повреждениям. Ян придавил тампоном, попросил у сестры сосудистые инструменты и шовный материал.

Пришлось накладывать сосудистый шов практически без ассистента, да еще и сохраняя почтительность, чтобы ненароком не задеть хрупкое эго Тарасюка.

Благо повреждение вены оказалось точечным, хватило нескольких стежков, чтобы остановить кровотечение.

Дальше дело пошло спокойнее, профессор стал действовать в ране осмотрительнее, под контролем глаза, зато Ян узнал про себя, что и пинцет-то он держать не умеет, и тупфером только поле закрывает, и вообще руки у него дырявые. Ян не вслушивался, просто делал свое дело и с тоской поглядывал на часы, стрелки на которых двигались слишком уж медленно.

Закончили только в пять, значит, Соня давно ушла домой, ибо рабочий день у рентгенологов короткий.

Ян позвонил, позвал на свидание, но Соня сказала, что очень уютно сидит с книжкой под пледиком и не собирается вылезать из своего гнездышка. Пожелав хорошего вечера, Ян положил трубку с облегчением – после нудной многочасовой операции он сам не хотел никуда идти.

Дома никого не было. Дима Лившиц обретался в анатомичке или у очередной страшной женщины, к которым питал необъяснимую слабость, а Вася утром предупредил, что останется дежурить с Диной. У них в отделении запила последняя санитарка, и мыть вечером полы обязали медсестер, вот Вася и полетел трудовым десантом, чтобы Диночка не пачкала ручки.

Ян сказал, что Дина обнаглела, а Вася решает не тот половой вопрос, который надо, но Лазарев молча и решительно засунул в сумку старую хирургическую робу.

…Колдунов давно отвык быть один в квартире. Прошелся по большой комнате, покурил в кухне, наслаждаясь одиночеством, только вместо удовольствия вдруг сделалось не по себе.

Ян включил телевизор, чтобы хоть немного разбавить тишину, но от казенного жестяного голоса диктора стало только хуже. Речь шла о великой силе перестройки, Ян поморщился и выключил. От политики у него ум за разум заходил, порой, слушая речи партийных руководителей, он не мог понять, дурак он есть или дурака из него делают. На всякий случай Колдунов убрал звук.

Пора садиться за ксерокопии журнальных статей, которые он принес с работы, ведь дома так редко выпадает возможность спокойно поработать! Так редко, так редко, но все же чаще, чем он этой возможностью пользуется.

Устроившись за круглым столом, стоящим в большой комнате возле окна, Ян включил свет и вооружился лупой. Ксерокопии были не очень отчетливые, и приходилось буквально расшифровывать английский текст. За разбором каждого слова терялся общий смысл, и через час работы Ян почувствовал, что мозг вскипает и надо срочно выйти покурить.

В кухне взгляд его упал на пузатую эмалированную кастрюлю, после отъезда Николая Ивановича сосланную за ненадобностью на верхний шкафчик. Встав на табуретку, Ян снял ее, сдул с крышки пыль и решил сварить суп, благо в морозилке давно лежала доисторическая кость, а в ящике для овощей было полно морковки и капусты.

Кость с грохотом упала на дно кастрюли, и работа закипела. Ян шинковал овощи, снимал накипь, солил, а заодно вспоминал биохимию, коагуляцию белка, онкотическое и осмотическое давление и прочие интересные штучки и удивлялся, как легко они всплывают в голове.

Приятно было думать, как завтра Вася придет домой после дежурства и целого дня учебы, а дома ждут наваристые щи. И Димка тоже с удовольствием похлебает.

Обычно они питались по принципу «подешевле и побыстрее». Венцом кулинарной деятельности были макароны с сыром, и то творческая натура Димки так и норовила не тереть сыр, а просто порезать ножом, чтобы не мыть терку. Иногда сосиски, иногда пельмени, а чаще всего чай с пряниками. В суровые дни перед стипендией переходили на картошку с селедкой, а в тучное время Вася порой вставал к плите и начинал, по его собственным словам, «создавать» разные изысканные блюда. Выходило у него не лучше, чем в больничной столовке, но Ян с Димкой восхищенно закатывали глаза, лишь бы только Вася не обиделся и не пришлось самим готовить.

Уменьшив огонь до минимума, Ян вернулся в комнату, с тоской взглянув на разбросанные по столу ксерокопии. Работать хотелось еще меньше, чем раньше, и Ян уговорил себя, что просто не имеет права заниматься, пока у него варится еда.

На экране телевизора беззвучно моргал огромными наивными глазами какой-то мультяшный персонаж, и Ян обратил свой взор на одинокую книжную полку над диваном. Там стояла вся хозяйская библиотека: нетронутый том Ивана Ефремова, «макулатурный» Дюма в сером холщовом переплете, справочник по грибам Ленинградской области, солидный пухлый том Ванды Василевской, почему-то второй без первого, книжка с оторванным корешком, оказавшаяся «Всадником без головы», и несколько старых номеров «Юности».

Ян полистал, и в одном нашел повесть того самого писателя, которого читал в библиотеке. Он улыбнулся, это был как привет от девушки.

Короткая повесть рассказывала о мальчике, на хрупкие детские плечи которого без зазрения совести валят свои проблемы не только родители, но и жених сестры, а ребенок только рад и просит подбавить еще. Одолев текст за час, Ян отложил журнал в некотором недоумении. Ладно мальчик, с него какой спрос, но автор, кажется, разделял мировоззрение главного героя в том, что быть для семьи гибридом помойной ямы, палочки-выручалочки и козла отпущения – это благородное дело.

Ну да, благородное, никто не спорит, людям надо помогать, но в данной ситуации что-то не то, сразу и не поймешь, что именно. Ян так задумался, что чуть не проморгал закипание бульона. Трудно сформулировать, но если давешняя книга была веселая и бодрая, то в этой чувствовался тонкий душок психического нездоровья.

Впрочем, по-настоящему Яна зацепило другое – история жениха, который любил-любил сестру мальчика, собрался жениться, но поехал в командировку, встретил там девушку и пропал, хотя его первая невеста была очень даже положительным персонажем.

Выходит, так бывает? Положив журнал на место, Ян улыбнулся. Жених ведь тоже был положительный герой и наверняка не хотел ничего плохого, а вот поди ж ты… Нашлась сила помощнее симпатии и чувства долга.

Нещадно злясь на себя за то, что принимает книги для детей и юношества в качестве руководства к действию, Ян быстро оделся и выбежал из квартиры. Правда, пришлось тут же вернуться, проверить, выключил ли он газ под кастрюлей.

Время подходило к восьми, вечер сгущался. По тротуару матери везли на саночках детей в цигейковых шубках с генеральскими резиновыми поясами. Дети смотрели на Яна важно и строго. Один мальчик шел сам, решительно ступая по слякоти черными валенками с красными галошками. Из-под ног разлеталась ледяная каша, и ребенку это, очевидно, очень нравилось, потому что он с каждым шагом топал ножкой все сильнее и бил по лужам разноцветной пластмассовой лопаткой.

Яну стало весело и хорошо. Он знал, что не успеет до закрытия библиотеки, но это неважно, когда человек идет туда, куда ему надо.

Однако он успел. Двери были открыты, свет горел, а девушка сидела за своим столом и вязала крючком что-то сложное и ажурное.

– Мы закрываемся через десять минут, – сказала она с улыбкой.

– А, жаль. Я думал, до девяти.

Она отрицательно покачала головой.

Ян продолжал стоять.

– Приходите завтра, – девушка убрала вязанье в сумочку и встала.

В читальном зале никого не было, и вдруг Яну показалось, что они с этой девушкой остались на земле одни. Она деловито прошла по залу, проверила, все ли в порядке, и, обернувшись, сказала:

– Извините, но мне пора закрывать.

– Да, да, конечно, – закивал Колдунов. И спросил: – А можно я вас провожу?

Девушка улыбнулась:

– Даже не знаю… Я живу довольно далеко, на Измайловском.

– Хорошо, – снова кивнул Колдунов.

Он вышел на крыльцо и стал ждать. Девушка появилась быстро, одетая в детское клетчатое пальто с меховым воротником. Ян представлял ее именно в чем-то подобном, и ему стало приятно, что он угадал.

Ян был будто пьяный, до конца не веря, что с ним такое может происходить. Что вот он идет рядом с девушкой, и мир кажется ему то прекрасным местом, то таинственным космосом, где они идут только вдвоем в неизвестности и пустоте. Проскрипевший мимо старый «Икарус» вдруг представился древним чудовищем, динозавром, вразвалочку ползущим на водопой, и, открывая двери на остановке, «Икарус» даже вздохнул так, как мог бы вздохнуть старый динозавр.

Все было ново, чудно, только девушка, имени которой он так и не спросил, казалась такой близкой, будто Ян Колдунов знал ее с рождения или жил, зная, что когда-нибудь встретит именно ее.

Дойдя до метро, Ян притормозил возле цветочного ларька, но вдруг показалось, что жест выйдет грубым и пошлым, и он побежал вслед за девушкой к турникетам. Сумка с ремнем, перекинутым через плечо, делала ее немного похожей на почтальона, и вообще она казалась немного не от мира сего в своем детском пальтишке и вязаной шапочке с косами. «Такая, значит, она у меня несуразная», – подумал Ян весело.

Вагон пришел полупустой. Они встали в закуточке возле двери, но с приближением к «Техноложке» народ стал подпирать, и Яна прижало к девушке почти вплотную. Он старался держать свободное пространство, но все равно чувствовал ее сквозь пальто, и от этого делалось немного неловко. Девушка тоже, кажется, смущалась, опускала голову, а потом улыбалась, и Яну сразу становилось спокойно и хорошо.

Пока они ехали под землей, наверху внезапно и сильно похолодало, и встретил их сияющий серебристый мир. Дома искрились инеем в свете фонарей, звенели и сверкали троллейбусные провода, а кусты в скверике были белые, как полоска накрахмаленных кружев.

Ноги скользили на заледеневшей слякоти. Ян взял девушку под руку, и они двинулись в путь медленно и сосредоточенно, готовые подстраховать друг друга, если начнут падать.

Между ними было сказано мало слов. На всякий случай Ян представился заново, она сказала, что помнит его имя, и назвалась Наташей, а дальше оба не знали, что спросить и что рассказать о себе, не потому, что это было неинтересно и неважно, а просто ничего не меняло.

– Вот и пришли, – сказала Наташа возле мрачного старого дома с темными узкими окнами.

Ян посмотрел на расшатанные двери парадной, покрашенные в казенный бурый цвет. Внутри было грязно и пахло грязью, серые ступеньки давно истерлись и выщербились, деревянные поручни истончились от прикосновений множества рук… Обычный питерский парадняк, ничего особенного.

Они поднялись на один пролет. Стена возле окна была вся в следах от тушения окурков, как в оспинах.

Наташа улыбнулась и достала ключи:

– До свидания. Спасибо, что проводили.

– Вам спасибо, Наташа.

Колдунов взял ее за руку. Ладонь была теплая, несмотря на мороз.

На секунду Яну показалось, что она боится открывать дверь, когда он стоит рядом, поэтому попрощался и спустился на один пролет.

Дверь хлопнула, и на лестнице снова стало пусто.

Многие приятели Яна встречались с двумя девушками одновременно, но сам он оказался в такой ситуации впервые и не очень хорошо понимал, что теперь делать. Послушаться голоса разума и выполнить свои обязательства, которые у него уже появились перед Соней, или поддаться… Даже сразу и не скажешь чему. Наваждению? Высшим силам? Божественному провидению? Но как ни называй, а это лишь бред, сродни шизофреническому. Нормальный человек никогда не станет принимать всю эту метафизическую лабуду всерьез и тем более планировать в соответствии с ней жизнь.

Ян очень усердно уговаривал себя, что жалеет о своем вчерашнем порыве, но вспоминал, как ехал с Наташей в метро, как вел ее по скользкой улице, и будто проваливался в радостный сон.

Он снова чувствовал в своей ладони ее узкие тонкие пальцы, и сердце екало, как в тот раз, когда он на спор прыгал в речку с высокого моста.

Естественно, это было глупо, но, спустившись в кабинет рентгенологов и увидев Соню, Ян вдруг очень отчетливо понял, что она – чужая женщина. Хорошая, умная, образованная, подходящая ему по всем статьям женщина, но – чужая.

Он заставил себя улыбнуться, сделал дежурный комплимент и убежал, не дожидаясь, когда она заговорит о планах на вечер.

Ян был симпатичный парень и не какой-нибудь монах, поэтому в жизни случались такие ситуации, когда он терял интерес к девушке раньше, чем она к нему, но тогда он просто переставал ей звонить, и на этом все благополучно заканчивалось. Слава богу, ни разу ему не попалась приставучая баба, чтобы караулила возле общаги, устраивала сцены и оставляла на вахте длинные слезливые письма. Бог миловал, возможно, потому, что Ян сразу старался выбирать адекватных девочек.

С Соней так не получится. Придется расставаться по полной программе, с объяснениями, и, хоть она наверняка не опустится до истерик и проклятий, все равно будет очень муторно. И это надо еще бога благодарить, которого нет, что они не переспали, хотя все к тому шло. В выходные Соня звала его на дачу, типа покататься на лыжах, и только дежурство уберегло его от этого опрометчивого шага.

Ян не хотел, но вдруг увидел в Соне то, на что намекал Князев. Он гнал от себя эти мысли, понимая, что они недостойны порядочного человека, но как если ты вдруг в хаотичном сплетении линий разглядишь изображение, то оно больше уже никогда не покажется тебе абстрактной картинкой, так и Ян не мог не думать, что Соня тоже встречалась с ним не от большой любви. Он видел теперь амбициозную, избалованную девушку, которой папа выстелил мягкую дорожку в профессии, но блестящая партия, на которую она рассчитывала, почему-то не удалась, молодые люди из бахтияровского окружения женились на ком-то другом, а Соня в двадцать шесть лет осталась одна.

Вот и решила женить на себе папиного ученика, пусть нищего, но с мозгами.

Ян понимал, что думает о девушке гораздо хуже, чем есть на самом деле, чтобы не чувствовать себя виноватым, но все же постоянно крутилось в голове, что она первая позвала его на свидание.

Нет, она хорошая девушка, но остаться с ней – это вечно носить на лице фальшивую улыбку, вечно изображать почтительного и преданного мужа и, что гораздо страшнее, самому видеть такую же любезную маску, а не настоящее лицо.

…Ян покурил, прикидывая, насколько велики шансы, что Соня все поймет, если он просто перестанет заходить к ней в рентген, и отправился в операционную. Сегодня у него был простой план: две грыжи и вены, классическая рутина, на которой можно впороться во что угодно, особенно если воспринимать именно как рутину. Первое правило хирургии – простых операций не существует, поэтому Ян волновался перед каждым вмешательством, прокручивая в уме самые невероятные и фатальные варианты.

Он старался быть готовым к любым сюрпризам, но сегодня поджидала неожиданность несколько иного плана: Бахтияров притащил в операционную группу курсантов, чтобы они посмотрели на флебэктомию, и, объясняя ход, между делом сказал, что Ян Александрович – молодой, но уже опытный специалист, обладающий твердой рукой и филигранной техникой. А все потому, что не ленился в студенческие годы.

Улыбнувшись под маской (Ян про себя и не знал, что так падок на лесть), он вдруг вспомнил, что в первую очередь – хирург, а любовник уже далеко потом. Если судьба и существует, то она прислала его в этот мир для того, чтоб лечить людей, в этом его предназначение, а не в романтических переживаниях.

Короче, решил он, надо выкинуть всю эту сопливую чушь из головы и идти по избранному пути, никуда не сворачивая. Он в студенческие годы действительно не ленился, работал, как черт, и будет очень обидно, если весь этот гигантский без преувеличения труд пойдет прахом из-за мимолетного… мимолетного не пойми чего к библиотекарше, о которой он ничего не знает. Возможно, она глупа, возможно, просто плохой человек, а вчерашнее чувство единения – не более чем шизофренический всплеск в его усталой голове.

Или все объясняется еще проще. Законов психологии никто еще не отменял, и работают они на всех людях, даже на тех, кто считает себя уникальными, тонкими и возвышенными натурами. Соня надавила с этим знакомством, сознательно ли загоняя его в капкан или по наивности, сейчас это не важно. Она заставляла его принять решение, к которому Ян был еще не готов, вот подсознание и заслонилось, как щитом, внезапным интересом к другой девушке.

Все просто. Соня поняла, что перегнула, а он – что наступает момент, когда надо прекратить раздумывать и просто прыгнуть. Да – да, нет – нет, и никаких но.

Жизнь Яна складывалась так, что всегда его подталкивали в нужный момент. Пока он колебался, идти в мединститут или в ВМА, папа уже договорился, взял сына под мышку и отвез на экзамены. Сам выбрал хирургию? Да, но он никогда не думал, что можно заниматься чем-то другим.

После окончания академии тоже его никто не спрашивал, хочет он в Афган или нет, посадили в самолет, да и все.

Получается, он только и делал, что покорялся обстоятельствам, поэтому, когда пришла пора первого действительно свободного выбора, он спасовал, и ум зашел за разум. Хорошо еще он заглянул в библиотеку, а не в винный магазин, а то влюбился бы в сто кэгэ живого веса тамошней продавщицы.