Глава 47

Денис

Долгий перелёт, потому что дед находится на лечении за границей. Больничная палата, запах лекарств и чего-то непоправимого. К нему мы зашли все втроём. Он бледный, щёки провалились, под глазами всё черное, исхудал сильно. Майка сначала пыталась держаться, потом разрыдалась и убежала. Но она девочка, ей можно.

Отец пытается выглядеть, как обычно. Даже говорит что-то ободряющее. Но дед, слабо взмахнув желтоватой рукой, его осекает.

— Глеб… Я умираю… И прекрасно это знаю. Давай ты не будешь расшаркиваться? От этого не легче поверь.

Отец замолкает, опускается на стул, потирает лицо ладонями. Обычно в нем самоуверенность бьёт через край. А тут… Он какой-то потерянный.

— Пап… Я не знаю, что еще могу для тебя сделать…

Дед прикрывает глаза. Сильный мужик… Во мне всегда сила вызывала уважение. И сильный не всегда и во всем правый. Скорее, делающий так, как нужно ему. Вот бабка со стороны матери — это совсем другое дело. Пустая, ничего в ней не чувствуется. И к ней — тоже. К счастью, моя мать ничего от неё не взяла.

— Ничего… Ты не можешь сделать сейчас ничего.

Снова повисает тягостная пауза.

— Дай мне с внуком поговорить… Наедине. Девочку трогать не буду. Она ведь ничего так и не знает?

— Нет, — отвечаем мы с отцом в один голос.

— И не рассказывайте. Незачем уже, — я с ним полностью согласен. Это вообще было незачем рассказывать.

Лучше бы все тогда солгали. Было бы проще. Правда не всегда благо, а ложь — не всегда зло.

— Хорошо, пап, — отец поднимается и словно прибитый идет на выход.

И мне сейчас жаль нас всех, потому что тяжело терять навсегда, а эти люди — моя семья. Семья — это не собрание идеальных людей на идеальной картинке. Совсем нет. Это люди, с которыми ты сохраняешь связь, несмотря на то, что их миллион раз хочется послать к черту, на то, что они миллион раз были неправы по отношению к тебе, а ты столько же раз был неправ по отношению к ним. И эта связь между вами сохраняется, даже несмотря на то, что они тебя временами бесят и раздражают, что ты, как тебе кажется, невозможно от них устал. Но когда ты думаешь, что освобождение от них сделает твою жизнь легче, то понимаешь — не так это. Вот они — не такие, как надо, неправильные, неправые, но их отсутствие начинает болеть у тебя внутри. И с этим ты ничего не можешь поделать. Потому что главный аргумент в этом во всем — жизнь конечна, а мы в этом мире в гостях, чтобы выносить каждый свои уроки и делать выводы, меняться, если мы на это способны.

Я пододвигаю стул, с которого только что встал мой отец, и сажусь на него. В голове какой-то туман, ноги слабнут. Я знал, зачем сюда еду. отец не стал скрывать, что дед плох. Но всё равно я оказался не готов ко всему этому.

— Ненавидишь меня? — спрашивает он.

Наверное, действительно наступил такой момент, когда пора всё прояснить. Больше шансов не будет.

— Нет, — отвечаю честно, — Ты мне ничего плохого не сделал.

И это правда. Дед с какой-то долей неверия вглядывается мне в глаза. Не понимает. Придется объяснить.

— Ты ведь мог сделать так, чтобы с Майкой никогда не родились. Но не сделал. А принять результат случайной связи своего сына и квохтать над ним ты был не обязан. нас никто не обязан любить, как и мы кого-то. Да и вообще… Любовь — это ведь сложно. Она не появляется по желанию, по приказу, из-за того, что должна появиться. Она существует как отдельная энергия. И законы её появления люди так и знают. А ненависть, дед… По-моему, это желать человеку чего-то плохого. я тебе этого не желаю. Когда я всё узнал, то мне было больно и обидно, но эти чувства разрушают, я их перерос.

— Но это ведь не всё? — делает он верный вывод.

— Нет, конечно. Не всё. Ненависти нет. Но простить и принять до конца я не могу. Ни тебя, ни отца. Ни откинуть вас от себя не могу, ни принять… То, что вы с ним сделали… Не знаю, понимаете ли вы. Вот ты, когда на Майку смотришь, о чем думаешь? Я же вижу, как ты на нее смотришь…

Он прикрывает глаза. Тяжелый разговор.

— О том, что в лепешку расшибся, но не позволил бы ей страдать. Она… Как солнечный свет… И не хочется, чтобы он погас.

Беру его за руку, показывая, что я с ним, потому что ему трудно. А я — я не способен отвернуться от него.

— А теперь представь, через что пришлось бы пройти ей, если бы она забеременела в восемнадцать лет, совершенно лишенная какой-то поддержки, родила бы двойню и тащила бы всё это на себе? И никто бы не стремился вытирать ей сопли? А соплей было немало, я тебя уверяю… Через всё это прошла моя мать. И она не сдала нас в детдом, не возненавидела, потому что мы лишили её более легкой жизни. Нет, она всё это время была на нашей стороне…

Вижу, как на его лице появляется понимание.

— Но ты всё равно здесь, — произносит он хрипло.

— Ты — мой дед. И я тебе нужен.

Мы молчим. Потом он слегка сжимает мои пальцы.

— Спасибо… Я рад, что ты лучше меня…

— А так и должно быть. Мы должны давать жизнь тем, кто будет лучше нас.

Проходит несколько минут. Я вижу, как у него на лбу выступают капельки пота.

— Отца позови. Перекинусь с ним парой слов.

Их мы тоже оставляем наедине. Им тоже надо. Я обнимаю Майку, которая перестала плакать, зато вцепилась в мою футболку так, что не отодрать.

Отец выходит от деда мрачнее тучи.

— Идите попрощайтесь, — говорит нам.

Я тяну за собой сестру. Я понимаю, что она далеко не дурочка и тоже видит, что он умирает. Но так устроена жизнь. И мы должны его просто поддержать. Так, как сумеем.

Майка подходит к деду, наклоняется, целует морщинистую щеку.

— Я люблю тебя… — шепчет совсем тихо.

Я чувствую, что это последний раз, когда вижу его живым, поэтому отбрасываю привычную сдержанность, обнимаю старика и говорю:

— Держись…

Он пожимает мне руку.

— Устал я… Ступайте…

Мы выходим из палаты и втроем едем в гостиницу. Почти не разговариваем, только Майка снова лезет обниматься. Не отталкиваю её, хотя и не фанат всяких нежностей. Знаю, ей так лучше.

А в одиннадцать вечера отцу звонят из больницы и сообщают, что его отец скончался. Обратно мы возвращаемся, уже сопровождая его гроб, потому что дед просил похоронить его на родине.

На похороны прилетает мать. как бы он не поступил в отношении неё, она не из тех, кто умеет ненавидеть. Она из тех, кто делает жизнь других лучше.

Но что меня лично радует, её жених одну её не отпустил. Он с ней, как молчаливая стена, на которую она всегда может опереться.