Глава 8

Ужин прошел спокойнее обеда — может быть, потому что все устали с дороги, а может, потому что Ирма исчерпала запас столичных сплетен за дневную прогулку. Ели молча, перебрасываясь незначительными фразами о погоде и завтрашних планах. Лорд Корвин клевал носом над тарелкой, Ирма лениво крутила в пальцах бокал с вином, поглядывая на меня с каким-то новым, оценивающим выражением. Рейнар был тих и непроницаем, как скала.

Когда гости разошлись по комнатам, я помедлила у лестницы, прислушиваясь к тишине. Дом вздыхал, потрескивал деревом, впитывая в себя чужих людей. Где-то наверху хлопнула дверь — это Марта заносила последние вещи в комнату Амелии. Я поднялась к себе, чувствуя, как от усталости гудят ноги и ноет спина.

Марта помогла мне раздеться молча — мы обе вымотались за этот день. Я забралась в постель, проваливаясь в сон быстрее, чем успела подумать о завтрашнем дне.

Сон пришел сразу — глубокий, темный, как вода в ночном пруду. Но темнота эта была теплой и живой, и в ней кто-то был.

Я стояла в саду. В моем саду, но неузнаваемо преображенном — деревья светились мягким серебристым светом, трава под ногами переливалась росой, похожей на россыпь мелких звезд, а в воздухе плыл аромат, какого я никогда не чувствовала наяву — сладкий, пряный, чуть дурманящий, от которого кружилась голова и сладко замирало сердце.

На мне была тонкая белая сорочка — та самая, в которой я спала, босая, и ночная прохлада касалась кожи, но не холодила, а ласкала.

— Ты пришла, — голос раздался оттуда, где тени были гуще.

Я обернулась.

Рейнар стоял под старой яблоней, той самой, что цвела у пруда. Но это был не тот Рейнар, что сидел за обеденным столом в строгом камзоле. На нем была только свободная белая рубашка, расстегнутая у ворота, открывающая ключицы и начало широкой груди. Темные волосы падали на лоб, глаза светились золотом — ярко, как два солнца, но смотреть на них не было больно. Они манили.

— Это сон, — сказала я, и голос мой прозвучал странно — молодо, легко, почти кокетливо.

— Сон, — согласился он, делая шаг ко мне. — Но это не значит, что он не настоящий.

Он подошел ближе. Теперь между нами было не больше шага. Я видела, как поднимается и опускается его грудь, чувствовала исходящее от него тепло — жарче, чем обычное человеческое тепло. Горячее. Как от печи, как от солнца, как от...

— Драконье пламя, — закончил он мою мысль, и уголки его губ дрогнули в усмешке. — Я же говорил, мы горячие.

— Ты читаешь мои мысли? — спросила я без страха. Во сне страха не было. Только любопытство и это странное томление внизу живота.

— Только когда ты хочешь, чтобы я их читал, — ответил он. — Сейчас ты хочешь.

Я хотела. Это было правдой. Я хотела, чтобы он знал все, что творится у меня внутри — эту кашу из усталости, раздражения на Ирму, любования садом и... да, влечения к нему. Острого, почти болезненного влечения, которое я днем прятала глубоко, а во сне оно вырвалось наружу, как птица из клетки.

— Красивая птица, — сказал он, поднимая руку.

И я почувствовала его пальцы на своем лице — горячие, чуть шершавые, но невероятно нежные. Он провел по моей скуле, очертил линию челюсти, остановился на подбородке, чуть приподнимая его. Я смотрела в его золотые глаза и тонула в них, как в том пруду — глубоко, сладко, безвозвратно.

— Ты боишься меня днем, — сказал он тихо. — А ночью?

— Ночью я не боюсь, — выдохнула я.

Его лицо приблизилось. Я чувствовала его дыхание на своих губах — горячее, обжигающее почти, но вместо страха по телу разлилась сладкая слабость. Колени подогнулись, и я бы упала, если бы его рука не легла мне на талию, притягивая к себе.

Мы стояли под яблоней, прижатые друг к другу так тесно, что я чувствовала каждую линию его тела — твердую грудь, сильные бедра, и это тепло, этот жар, проникающий сквозь тонкую ткань сорочки.

— Анна, — произнес он мое имя, и в его голосе послышался рык — низкий, вибрирующий, звериный. — Ты знаешь, что драконы не просто так выбирают?

— Не знаю, — прошептала я, глядя в его глаза. — Расскажи.

— Мы выбираем раз и навсегда, — его губы почти касались моих. — Когда находим ту, что горит тем же огнем. Ту, что может выдержать наше пламя и не сгореть.

— Я не горю, — сказала я, чувствуя, как внутри меня действительно разгорается огонь — жаркий, сладкий, живой.

— Горишь, — он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то первобытное, древнее, пугающее и прекрасное одновременно. — Просто ты еще не знала об этом.

И он поцеловал меня.

Это был не первый поцелуй в моей жизни — ни в прошлой, ни в этой. Но такого не было никогда. Губы его были горячими, требовательными, но в то же время бесконечно нежными. Он целовал меня так, будто я была самым ценным сокровищем в его драконьей сокровищнице, будто я была тем самым, что он искал века.

Мои руки сами собой взлетели к его плечам, впились в рубашку, притягивая еще ближе — хотя ближе уже было некуда. Я чувствовала, как его пальцы гладят мою спину сквозь тонкую ткань, как горячая ладонь ложится на поясницу, прижимая к нему. Я таяла в его руках, как воск, как снег на солнце, и это было самое прекрасное чувство в мире.

Он оторвался от моих губ, чтобы поцеловать уголок рта, скулу, висок, шею — туда, где билась жилка. Я запрокинула голову, подставляясь, и откуда-то издалека услышала свой собственный стон — тихий, почти беззвучный.

— Анна, — снова прорычал он мне в шею, и от вибрации его голоса по моей коже побежали мурашки. — Я нашел тебя. Я искал так долго...

— Рейнар, — выдохнула я, вплетая пальцы в его волосы, такие мягкие, несмотря на весь этот драконий жар. — Я не понимаю...

— Не надо понимать, — он поднял голову, и в его глазах горело золотое пламя. — Просто чувствуй.

Я закрыла глаза и почувствовала.

Его губы на своей шее, его руки на своей талии, его жар, проникающий в самую глубину. Запах ночного сада смешивался с запахом его кожи — дым, лес, звезды. Где-то над головой шелестели ветви яблони, роняя на нас белые лепестки. Один упал мне на плечо, и Рейнар сдул его, коснувшись губами обнаженной кожи.

— Ты пахнешь яблонями, — сказал он тихо. — И медом. И чем-то еще... чем-то, что я не могу назвать, но от чего схожу с ума.

— Может, это просто я, — прошептала я.

— Это просто ты, — согласился он. — И это лучше всего.

Он подхватил меня на руки — легко, будто я ничего не весила. Я обвила руками его шею, прижимаясь щекой к его груди, слушая, как бьется его сердце — ровно, сильно, но чуть быстрее, чем у обычного человека. Или дракона.

Он понес меня куда-то сквозь сад, но я не смотрела, куда. Мне было все равно. Лишь бы не отпускал, лишь бы этот сон не кончался.

Мы остановились у пруда. Вода в нем была черной, как зеркало, но в ней отражались звезды — тысячи, десятки тысяч, целая вселенная у наших ног. Рейнар осторожно опустил меня на траву — мягкую, шелковистую, пахнущую мятой и чабрецом. Сам лег рядом, опираясь на локоть, и смотрел на меня сверху вниз.

— Красивая, — сказал он просто. — Самая красивая.

— Это сон, — напомнила я, но в голосе не было сожаления. Только благодарность за то, что такой сон вообще возможен.

— Самые важные вещи случаются во сне, — ответил он. — Люди слишком заняты днем, чтобы замечать главное. А ночью, когда разум спит, душа просыпается и говорит правду.

— И что говорит моя душа?

Он склонился ниже, почти касаясь губами моих губ.

— Она говорит, что ты боишься. И хочешь. Боишься, что это все исчезнет. И хочешь, чтобы это длилось вечно.

— Это правда, — прошептала я.

— Тогда не бойся, — он поцеловал меня в уголок губ. — Я здесь. Я рядом. Я никуда не уйду.

Я потянулась к нему, ища его губы, ища продолжения этого волшебства, этого жара, этого полета...

И проснулась.

В спальне было темно. Только луна светила в окно, рисуя на полу серебряные дорожки. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось, а тело... тело помнило каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждый жаркий миг этого сна.

Я села в постели, обхватив колени руками, и уставилась в темноту. Губы горели, будто и правда только что целовались. На шее, там, где он касался губами, кожа все еще хранила тепло.

— Это был сон, — сказала я вслух, чтобы убедить себя. — Просто сон.

Но сердце не слушалось. Оно билось и билось, и в такт ему где-то в груди пульсировало сладкое, томное, запретное желание.

Я откинулась на подушки и закрыла глаза, пытаясь вернуться — туда, в тот сад, к нему. Но сон не возвращался. Только темнота и стук собственного сердца.

Рейнар. Дракон. Золотые глаза и горячие губы.

Я закусила губу и уставилась в потолок.

— Ну зачем ты мне приснился? — прошептала в пустоту. — Зачем?

Ответа не было. Только где-то за стеной тихо скрипнула половица — может быть, дом вздохнул, а может быть, это просто ночь жила своей жизнью.

Я повернулась на бок, поджала ноги к животу и закрыла глаза. Сон не шел. В голове крутились обрывки видений — яблоневый цвет, черная вода, золотые глаза. И этот голос, прорычавший мое имя так, что оно зазвучало как музыка.

Под утро я все же провалилась в темноту, но сны больше не снились. Только тяжелая, глубокая пустота, из которой я вынырнула, когда за окном уже светило солнце.

Я открыла глаза и поняла, что засыпала с улыбкой. И улыбка эта никуда не делась — она все еще жила на моих губах, теплая, счастливая, чуть виноватая.

— Дурочка, — сказала я себе. — Влюбилась в дракона во сне.

И встала, потому что за стеной уже слышались голоса — Ирма требовала завтрак, дети бегали по коридору, дом просыпался и наполнялся чужими людьми.

Но внутри меня все еще цвел тот сад. И где-то там, в самом уголке души, все еще горели золотые глаза.