Глава 12

Как и обещал дядька Кирк, до Яснограда мы доехали к вечеру. Когда на горизонте показалась макушка нашего замка, сердце забилось сильнее, а глазам стало горячо от непролитых слез. Отец… Мы ведь с братом даже не оплакали его, не попрощались, не похоронили… В этом мире смерть тоже считалась сакральным освобождением души от земного тела. Но если в мире Елены Анатольевны телу воздавали заслуженные земной жизнью почести, то здесь к этому относились гораздо проще. Похороны считались слишком интимным делом, чтобы звать на них кого-то кроме супруги. А все остальные прощались не с телом, а с душой, которая покидала этот мир.

Столица располагалась пологом склоне тех самых гор, которые мы прошли изнутри. Как и положено приличному средневековому городу, его окружали несколько рядов крепостных стен, построенных постепенно за много веков его существования.

Первый ряд стен окружал королевский замок, который стоял на самой вершине горы. Эти стены называли Королевскими, за ними пряталась королевская резиденция и туда невозможно было пройти ни одному чужаку.

Второй ряд — Высокие стены — окружали территорию, на которой располагались небольшие замки Высшей знати, приближенной к королевской семье. Их было всего шесть. Попасть туда тоже было довольно непросто.

Третий ряд — Первый уровень — ограждал аристократов Высших родов от всех остальных аристократов, удачливых купцов и богатых горожан. Ворота в этих стенах открывались два раза в день, рано утром, когда завозили продукты и все необходимое, и вечером, когда вывозили отходы. В остальное время проезд был разрешен только по пропускам Высших.

Четвертый ряд стен не имевший особого названия отделял город от нищих трущоб, которые еще называли Нижним городом. Ворота между этими частями города закрывали на ночь, чтобы обезопасить почтенных горожан от вороватых обитателей городского дна. Кроме того проход в эти ворота был платный, что лишало городскую бедноту возможности шастать туда-сюда, как вздумается, хотя плата была совсем небольшая.

И только пятый ряд стен назывался Внешним.

На каждом уровне были свои военные казармы, казармы стражи и городские службы.

— Ты, Елька, обиду на меня не держи, — высаживая нас сразу за городскими воротами, хмурился и вздыхал дядька Кирк, — не могу я тебя с собой взять. Сам, понимаешь, без приглашения еду. Жена дома достала, запилила совсем. Вот и сбежал к дочке. Сейчас ночь переночую, да обратно поеду. Сенокос скоро, некогда мне по гостям мотаться… утром уже думал назад поворачивать, да вас увидел, подвезти решил… негоже бабе с дитем на обочине сидеть. Ты ежели куда соберешься уйти, одна не ходи, лучше к обозу пристань. Или подрядись к ним кухаркой. Тоже дело хорошее. А одна с дитем по лесам не шастай. Опасно это. И зверь может встретиться, и человек недобрый…

— Хорошо, — я спрыгнула и подхватила сына. — Спасибо, дядька Кирк, за доброту твою и помощь, — слегка поклонилась я.

Здесь, как и в прошлом другого моего мира, были приняты поясные поклоны, глубина которых определялась разницей сословного положения. Но мне в обеих жизнях самой кланяться не приходилось, и я надеялась, что поклон получится достаточно учтивым. Судя по тому, как довольно разгладились морщинки на лице дядьки Кирка, это удалось.

— Прощай, Елька, — кивнул мне довольный дядька, — береги себя и сына своего.

— Прощайте, дядька Кирк, — улыбнулась я искренне и честно, — спасибо вам за доброту вашу и за помощь. Мы этого никогда не забудем.

— Прощайте, дядька Кирк, — помахал ему ладошкой мальчишка.

Дядька кивнул, и резко дернул вожжами, заставляя лошадь тронуться. Телега, грохоча по камням, поехала дальше по центральной улице. А я поставила сына на мостовую, взяла за руку:

— Пойдем, Лушка… нам с тобой надо найти ночлег…

— А куда мы пойдем? — малыш смотрел на меня снизу вверх.

— Не знаю, — вздохнула я, — нам с тобой бы где-нибудь спрятаться, переждать пару седьмиц…

Грегорик не дурак. Даже если он и верит в нашу смерть в подземных пещерах, это не помешает ему подстраховаться и объявить нас в розыск. Не как принца и принцессу, а как девицу восемнадцати лет с маленьким братом. Нас учили одним и тем же наукам, одни и те учителя. А я на его месте определенно поступила бы именно так.

Отходить далеко от центральной дороги я боялась. Трущобы не казались мне безопасными и каждый темный переулок внушал страх. Мне везде виделись бандиты с ножами, насильники и похитители детей.

Умом я понимала, что еще слишком светло, чтобы отбросы общества вышли на охоту. Но страх был слишком силен. Все же, я принцесса и все, что находилось за пределами Королевских стен казалось мне страшным и чуждым. А знания другого мира о жестокости преступников и преступлений не добавляли оптимизма.

Мы прошли уже два квартала, от внешней стены. Если идти дальше, то придем к воротам в Средний город, в который нет хода нищим. Нас туда тоже не пропустят. Наш уровень — это трущобы. К тому же скрыться здесь от стражи гораздо легче, чем на любом другом уровне города. Это тоже известный факт.

Надо только перестать бояться.

Я сжала зубы, вздернула подбородок вверх и храбро шагнула на узкую улочку, расположенную поперек центральной улицы. Храбрость не отсутствие страха, прочитала я в каком-то древнем трактате о подвигах своих предков. Но только сейчас поняла, о чем была эта строчка.

Под ногами сразу захлюпала грязь. Здесь, в трущобах замостили только центральные улицы, ведущие от ворот к воротам. А вся остальная территория тонула в грязи. И вони.

Запах протухших овощей, болотной тины и нечистот окутал нас сразу, как только мы сошли с каменной мостовой. Я подняла малыша на руки, обуви-то у него так до сих пор и нет, а ходить по такому слишком брезгливо.

— Воняет, — сморщил он носик. А я только вздохнула. Да, воняет. Но пока нам придется с этим смириться. Если бы не вчерашний дождь, было бы гораздо лучше.

Дома, стены которых нависали над центральной улицей, выглядели вполне прилично. Но стоило свернуть в сторону, как стало ясно, кроме одной крепкой стены в этих домах больше нет ничего стоящего. Покосившиеся деревянные постройки, посеревшие от времени и дождей, кривые окна, заткнутые грязными тряпками, а кое-где и вовсе забитые досками намертво, завалившиеся крыши с темными пятнами прогнившего теса. Не зря трущобы синоним нищеты.

— Мама, а куда мы пойдем? — спросил мой сын… надо привыкать называть его сыном…

— Куда глаза глядят, — улыбнулась я через силу.

— Мои глаза глядят на замок, — он ткнул грязным пальцем в сторону возвышавшегося над городом королевского замка.

— А у тебя губа не дура, пацан, — раздался громогласный хохот.

Я повернулась, на старом деревянном крыльце, опираясь плечом в дощатую стену халупы стоял мужчина. Давно не мытые волосы, свисающие неопрятными сосульками, неровно стриженная, всколоченая бороденка, рубашка не первой свежести, жилет на одной пуговице с оторванным карманом, грязные брюки с вытянутыми коленками и старые, дырявые сапоги… я в один миг оценила его внешность и злой прищур бесцветных глаз. Торопливо отвернулась и попыталась сбежать. Но не тут-то было.

Резкий рывок за плечо заставил меня развернуться. Довольный мужик нависал над нами и похотливый взгляд маленьких глаз слишком явно намекал на его намерения.

— Что, красавица, нос воротишь? — Хохотнул он, обдав тошнотворным запахом нечищеных зубов и чеснока с луком. — Пойдем, — он подмигнул, — повеселимся. Я тебя не обижу… глядишь понравится, еще просить будешь, — он снова мерзко заржал.

Перепуганный сынишка громко заревел, обнимая меня за шею. Он ничего не понимал, ему просто было страшно.

— Отпусти! — Я попыталась вырваться и сбежать, но мужик крепко держал меня за предплечье.

— Че ломаешься, — в его глазах снова появилась злость. — Я к тебе по-хорошему, а ты нос воротишь? Оставь щенка, а то ноет противно, — он мотнул головой в сторону крыльца, — и пошли. Не то хуже будет. Я-то все равно свое возьму, — он со всего маху шлепнул меня по ягодице. Я подпрыгнула и заорала, что есть мочи. Скорее от страха и неожиданности, чем надеясь на помощь.

Крики только раззадорили насильника. Он загоготал еще громче и попытался прижать меня к себе. Но мощный удар черенком лопаты по спине заставил его охнуть и выпустить добычу из рук.

— Ах, ты скотина! Ах, ты подлец! — толстая и такая же неопрятная бабища еще раз со всего маху ударила мужика, — чуть отвернешься, а он уже на новую бабу лезет! Кобель трехлапый!

— Да, что ты, Лусенька, — мужик вжал голову в плечи и попятился в сторону крылечка, — да разве ж я тебя, такую красивую, на эту немочь тощую променяю? Ты ж у меня, любовь всей жизни! Да, я ж тебя, золотце мое, одну люблю…

Он говорил с ней мягко и даже заискивающе, смотрел влюбленно и отступал в сторону дома весьма целенаправленно.

Бабища снова замахнулась на него лопатой, но видно было, его слова растопили сердце, и лопатой она машет, чтобы запугать, а не ударить снова.

Мужик ужом проскользнул в дверь дома. А бабка развернулась ко мне…

— Спасибо, — поблагодарила я ее за помощь.

— Я те щас покажу спасибо! — гаркнула она злобно и замахнулась лопатой теперь на меня, — пошла вон, подстилка ургородская! Ходит тут, дрянь голоногая, мужиков приличных соблазняет! Пошла! — замахнулась она снова, — а то огрею щас, не посмотрю, что с дитем!

Я шарахнулась в сторону и побежала не разбирая дороги. Слезы душили меня, но я не хотела рыдать на виду у этих грязных и вонючих людей. Здесь нельзя показывать свою слабость. Я петляла по закоулкам, протискивалась в узкие щели между домами, меня гнал страх, что толстая бабища с лопатой сейчас догонит меня. Не она, так другие, похожие на нее как две капли воды.

Нырнув в очередную подворотню, я оказалась в небольшом, в полтора квадратных метра тупичке. Здесь было тихо и как-то спокойно. Большой деревянный ящик загораживал вход, оставляя узкий лаз на улицу. Не знаю, как я заметила его и смогла проскользнуть в крошечную дыру.

Крыши двух соседних домов смыкались, накрывая крошечный пятачок целиком. Только в одном месте было видно быстро темнеющее вечернее небо. Сюда почти не попадал свет, но и дождь тоже. Твердая, сухая, потрескавшаяся земля под ногами подтверждала мою догадку.

Я плюхнулась прямо на землю, прижалась спиной к деревянной стене дома и дала волю слезам.

Все оказалось совсем не так, как я представляла. Все оказалось гораздо сложнее. Здесь, в трущобах, как и в подземных пещерах, легче всего было умереть, чем выжить. Легче было сдаться, чем продолжать бороться. Легче было реветь, чем взять себя в руки и идти дальше. А моя клятва вдруг показалась мне такой смешной и детской.

— Мам, — жалобный голосок сына отвлек меня от жалости к самой себе. — Я хочу есть…

Я вытерла слезы рукавом. Громко, не по королевски высморкалась в подол платья.

— Да, сынок. Сейчас. Давай посмотрим, что у нас с тобой есть…

Через пять минут мы уже жевали бутерброд дядьки Кирка, оставшийся с обеда, запивая водой из фляжки и закусывая вялыми стебельками сныти, которую я набрала впрок еще в лесу. А я думала, что делать дальше. Мне нужны были деньги, чтобы выбраться из этой клоаки.

— Вкусно, — грустно улыбнулся мой мальчик, проглотив все до последней крошки.

— Вкусно, — согласилась я и улыбнулась, погладив его по грязной вихрастой голове. — Малыш, мне нужно уйти. Ты посидишь здесь один? Тихо-тихо, как маленькая мышка. Хорошо?

— А ты куда? — глаза ребенка наполнились слезами. И он хрипло спросил, — мама, ты же меня не бросишь?

— Никогда, — мотнула я головой и обняла мальчишку, — ты же моя семья… кроме тебя у меня никого больше нет…