Глава 14

— Мам… Мам, — сын тряс меня за плечо. И столько тревоги было в его голосе, что я открыла глаза готовая ко всему, что угодно. Но мальчишка с удивлением смотрел на спящего младенца. — Мам, а это кто?

Я вздохнула и закрыла глаза, почти сразу проваливаясь в сон. По моим ощущениям поспать удалось не больше пары часов. Отвечала я в полусне, еле-еле ворочая языком.

— Это маленькая девочка. У нее умерла мама, и я забрала ее с собой. Теперь она твоя сестренка.

На все мои ответы сын согласно кивал. Ему ничего не пришлось пояснять. Весь этот кошмар теперь был ему близок и понятен.

— А как ее зовут?

Я улыбнулась:

— Ты сам можешь придумать ей имя, малыш.

Он кивнул, задумался, а потом прошептал:

— Мам, а она тоже принцесса?

Я помотала головой.

— Нет, малыш, она не принцесса. И мы с тобой сейчас тоже не принц и не принцесса. Мы должны притворяться другими людьми. Ты же помнишь, что сейчас ты Лушка?

Он кивнул. Я уже начала засыпать, как Лушка снова разбудил меня.

— Мам! — его глазенки горели, — я придумал! Ее будут звать Анни! Как нашу маму… тебя раньше…

— Хорошо, — вздохнула я. И подтянувшись села и оперлась спиной в деревянную стену дома. В закуточке ощутимо потеплело. Солнце приближалась к зениту. На вскидку сейчас примерно десять часов. Если я просплю ярмарку, то мы останемся голодными. Вряд ли я могу себе позволить купить еду в лавке или в трактире.

У меня всего шесть гринок. Пора вставать. Надо идти на рынок и купить хлеба и молока. Надеюсь, нам хватит денег на то, чтобы не умереть с голоду сегодня.

— Малыш, — я присела перед братом и напомнила еще раз. Все же он маленький и может забыть, — мы сейчас пойдем покупать еду. Там могут быть плохие люди, поэтому помни, ты Лушка. — Мальчишка, глядя на меня огромными глазами, в которых плескался страх, кивнул. — Анни твоя сестренка, а я ваша мама. Хорошо?

— Хорошо, мам, — прошептал он тихо.

Я собрала вещи в узел, благоразумно решив, что ничего оставлять здесь не буду. Узел получился довольно объемным.

Мы выползли на четвереньках из подворотни. Я взвалила узел на спину, в одну руке у меня лежала безмолвная Анни, второй я обхватила ладошку Лушки и зашагала в сторону ярмарочной площади Нижнего города.

Город давно проснулся, хозяйки уже спешили с ярмарки с полными корзинками продуктов. Я заторопилась. Как бы не опоздать! Ведь хотела же пойти за едой сразу после рассвета, но заснула. Я грызла себя, понимая, что мы можем остаться голодными… снова…

Голод — самый жуткий кошмар нашей нынешней жизни. Мой первый враг на пути к трону. Мне стало смешно от своих мыслей. Я — нищенка. Даже жители Нижнего города богаче меня. У них хотя бы есть крыша над головой. Пусть это даже какая-нибудь халупа. У них есть еда. Пусть это даже простой хлеб. У них есть способ заработка. Даже если это воровство. Голод способен заставить тебя забыть обо всем.

— Стоять! — резкий окрик знакомой троицы стражников заставил меня подпрыгнуть на месте. Я в ужасе уставилась на солдата в начищенной кольчуге, силясь вспомнить, не он ли был сегодня ночью у колодца. — Кто такая?

— Е-елька, — прохрипела я сдавленным от страха горлом. А вдруг он меня узнал? Я уже слышала, как он громко кричит, обвиняя меня в попытке отравить воду в колодце.

— Куда идешь?

— На ярмарку… еду купить… у меня есть деньги, — добавила на всякий случай. По моему виду не скажешь, что у меня есть деньги.

— Дамар, — со спины к стражнику подошел его товарищ, — отстань от побирушки. Это точно не она. Нам же сказали юная девушка с братцем трех лет… а эта, — он брезгливо взглянул на меня, — ни на юную, ни на девушку не похожа. На ней клейма негде ставить. Вон, — он кивнул на Анни, — только, видать, родила.

Дамар взглянул на меня с подозрением. А я, не знаю, наверное, от страха, вдруг дернула плечиком и расплылась в улыбке, стараясь выглядеть как можно более развратно.

— Да-амар, — с придыханием произнесла я, — а ты красавчик… Для тебя я готова быть юной девушкой…

Второй расхохотался, довольный тем, что оказался прав. А Дамар, облив меня презрением, молча развернулся ко мне спиной. Но даже она выражала его отвращение к таким, как я.

Стражники ушли. У меня сердце колотилось в висках, оглушая своим грохотом. Нас все же ищут! Я оказалась права…

— Пошла прочь, дрянь! Что встала посреди дороги!

Резкий толчок вбок был таким сильным, что у отлетела вместе с детьми в сторону и упала на мостовую, еле успев прикрыть от удара младенца и больно ударившись копчиком и локтем. Скоро все мое тело будет синим от побоев, равнодушно подумала я. Лушка упал на меня и не ушибся, хотя испугался и заплакал.

Мимо нас на ярмарку важно шествовала какая-то местная шишка со своей свитой. Один из сопровождающих и оттолкнул меня, замершую посреди дороги после встречи со стражниками.

— Дрыщ, ты опять нищих гоняешь? — хохотнул главный. Высокий, симпатичный, хотя и не молодой. Лет тридцать пять-сорок не меньше, если судить по серебру на висках. Одет он был довольно прилично. А воротник и манжеты даже были украшены маленькими искорками настоящих топазов.

— Ага, — радостно осклабился Дрыщь и повернулся ко мне, — ты, сучка, запомни, это наш надел. Вздумаешь клиентов искать или попрошайничать мимо нас, я тебя лично закопаю. Усекла?

И тут до меня дошло, кто этот человек! Смотрящий! Зять дядьки Кирка! Я смотрела на него во все глаза. Что же получается, Смотрящий — это должность в криминальном мире?

Значит этот человек преступник! Вор! Убийца! Его надо арестовать и казнить, а он ходит здесь спокойно, при стражниках. А они и в ус не дуют?!

— Как ты их различаешь? — поморщился брезгливо Смотрящий, — эти нищие шлюхи все на одно лицо…

— А я их по другому месту различаю, — захохотал Дрыщ и снова повернулся ко мне, — слышь, девка, захочешь на ярмарке работать найди меня. Пару палок, и я тебе устрою протекцию…

Я не сразу поняла о чем он говорит. А когда осознала, вспыхнула от смеси стыда и обреченной ненависти. Совсем недавно за эти мерзкие слова его убили бы на месте. А сейчас, я ничего не могу сделать. Я ведь сама только что предлагала себя стражнику. Пусть это было сделано с другим умыслом, но этот Дрыщ явно все слышал. И сделал выводы. Но я лучше сдохну, чем буду зарабатывать таким мерзким способом!

Смотрящий со своими людьми ушли. Я поднялась с земли, успокоила Лушку. Мне хотелось как можно быстрее вернуться в ту конуру, где мы провели ночь и спрятаться там от всех, чтобы больше не чувствовать на себе липкие, грязные взгляды прохожих.

— Мам, — всхлипнул сын и тряхнул мою безжизненно повисшую руку, — я есть хочу… ты говорила, что мы купим молока…

Уставилась на него сверху вниз, плохо понимая, что ему надо.

— Мам, — всхлипнул мальчишка снова, — мам!

Я сглотнула противную горечь, застывшую в горле. Мне надо привыкнуть, надо научиться не обращать внимания на такие оскорбления. Это не на всегда… на время… А потом, когда я снова вернусь туда, где должна быть, я отомщу. Прикажу найти этого Дрыща, арестовать и казнить. И буду с радостью смотреть, как он хрипит и дергается на виселице.

— Идем, — кивнула я Лушке и, крепко держа маленькую ладошку в руке, влилась в плотную толпу на ярмарочной площади.

Ярмарка почти ничем не отличалась от тех, что я видела в другом мире. Продавцы так же нахваливали свой товар, кричали, зазывая покупателей, которые отчаянно торговались и звенели монетами. Мясо, молоко и молочные продукты, овощи, зелень, речная рыба — все было очень привычно и знакомо.

Только люди были одеты по-другому, вместо машин стояли лошади с телегами, а вместо весов использовали совсем другие меры.

Крынка козьего молока стоила две гринки. Коровье можно было купить всего за одну гринку, но для младенца козье молоко гораздо лучше, чем коровье. А я была так рада, что мне хватает денег, что решила не жалеть. Ночью снова пойду обирать пьяных мужиков.

На ярмарке я потратила все деньги. Две гринки отдала за молоко, по одной одной за каравай серого хлеба, маленький, с ладошку, шмат соленого сала и большой пучок лука. На последнюю гринку я купила рожок для кормления Анни. Мне торговка молоком подсказала, когда узнала, что у меня пропало молоко.

Рожок — очень интересная штука. Это обычный коровий рог, вроде того, что висел на моей шее наполненный хлебным вином. Узкий кончик его был отпилен, чтобы образовалось небольшое отверстие, в которое вставлялась соска из коровьего соска, вымоченного в соленой воде. В рог наливалось молоко, и ребенок сосал коровью титьку, вместо резиновой соски.

После покупок мы почти бегом помчались в знакомый переулок, чтобы забраться в свою подворотню и поесть. Голод при наличии еды стал невыносимым, но я побоялась, что если мы сядем за еду прямо на ярмарочной площади, то у нас ее могут отнять. И я даже ничего не смогу сделать.

Первым делом надо было накормить беспробудно спящую девочку. Мне очень не нравилось ее состояние, и я стала переживать, что этот вовсе не сон, а какая-нибудь кома. Потому, бросив узлы, я первым дело налила трясущимися руками молоко в рожок, стараясь не пролить ни капли.

— Малыш, — улыбнулась мальчишке завороженно смотрящего на котелок с молоком, — давай накормим твою сестренку, а потом поедим сами. Хорошо?

Он кивнул, сглотнул голодную слюну и с трудом перевел взгляд на маленькую Анни. А я снова ощутила слезы на глазах, оценив его силу воли.

Анни даже не проснулась, когда я коснулась ее губ пахнущей молоком соской. Только открыла крошечный ротик, обхватила соску и принялась жадно сосать свежее, вкусное молоко. Она так торопилась, что молочные пузыри вздувались у ее губ и лопались, разбрызгивая крошечные капли.

— Мам, — завороженно прошептал Лушка, — она тоже голодная, да?

— Да, малыш, — улыбнулась я, — очень…

Девочка быстро устала и выпустила соску изо рта. Так даже лучше. Наверное, ей нельзя сразу много. Расстелила попону и положила Анни, укрыв одеялом. Теперь и мы с сыном можем утолить голод.

Я взяла в руки каравай и поняла, что сделать бутерброды, как у дядьки Кирка не получится, у меня нет ножа, а наконечник стрелы не подходит для такой работы. Хотя…

— Сынок, дай мне кинжал, который висит у тебя на шее, — попросила я. Пилить фамильной ценностью и семейной реликвией хлеб и сало может быть кощунство, но куда деваться-то?

Мы впервые за много дней ели вволю. И так осоловели от сытости, что заснули рядом с маленькой Анни, прямо с кусками хлеба в руках.