Глава 19

Дед Вихто отправил нас в ремесленный околоток, который располагался на другой стороне центральной дороги. За эти дни я, казалось, оббегала весь город, но на этих улочках еще не была ни разу. Дома здесь, в отличии от другой стороны центральной улицы, были вполне приличные.

Селеса жила в небольшой, аккуратной, бревенчатой избушке, спрятанной за высоким, сплошным забором. Я понимающе вздохнула, вспомнив свои проделки. Только такой забор и остановит мелких воришек. Не удивлюсь, если внутри еще злая собака. И верно, как только мы подошли достаточно близко, внутри загрохотал-залаял огромный пес.

Я остановилась у калитки, не зная, что делать. Ни звонка, ни колотушки какой-нибудь. У нас в деревне-то во двор гости без приглашения входили. Да и в дом частенько вламывались, не постучав. Но я же не знаю, какие здесь обычаи.

— Что надо? Я не подаю! — Раздался громкий женский крик.

— Комнату хочу снять, — ответила так же громко, радуясь благополучному разрешению вопроса, — меня дед Вихто отправил!

— Иду! — Послышались шаги. Женщина шла к калитке, покрикивая на собаку, — цыц! Все, Пый, хорош лаять. Хватит.

Но Пый ее не слушался и продолжал басовито гавкать, недовольный моим вторжением. Голос приближался, загромыхал отодвигаемый засов, калитка бесшумно отворилась, и передо мной предстала невысокая, пухленькая женщина. Таких я в прошлой деревенской жизни сотни повидала. Простоя обычная русская баба… волосы светлые из-под платка выбиваются, суконное платье по местной моде в пол и фартук. На ногах тапки кожаные. Вместо галош, видимо.

— Комнату на чердаке сдаю за три филда в луну. Деньги вперед. Кухней пользоваться разрешаю, если за собой убирать будешь. Но посуду и дрова надо свои иметь. Дети, — она бросила взгляд на тележку, — могут с моими во дворе играть. Старшие помогут, за маленьким присмотреть. Мужиков не водить, в комнате огня не разводить. Там от печи труба проходит, зимой тепло. Ежели согласна, проходи.

— Согласна, — кивнула я.

Она отодвинулась от калитки, давая мне возможность пройти во двор.

— Пыя не бойтесь. Он у нас умный, своих не трогает.

Пый оказался не таким уж большим, обычная дворняга. Он замолчал сразу, как мы вошли во двор, подошел, обнюхал, виновато взмахнул хвостом, мол, извиняйте, не хотел, работа такая. И, потеряв к нам интерес, ушел в будку. Спать.

— Меня Селеса зовут, — представилась с улыбкой хозяйка дома и кивнула на спящих детей, — у тебя двое?

— Двое, — улыбнулась я я ответ, — меня Елька звать. Я из Зорянки, что под Миловкой. Зимой моего Ирохея медведь загрыз, вот я в город и подалась. Думала здесь легче будет, чем одной в лесу-то, — тяжело вздохнула.

— Будет, — рассмеялась Селеса, известие о том, что я тоже вдова, сразу расположило ее ко мне, — ежели не лениться, в городе легче. Мой уже три года назад умер. Лихоманка забрала. Но ничего, — она улыбнулась, — живу. Детей поднимаю. Идем, — она махнула рукой, — я тебе комнату-то покажу. А мальцов здесь оставь. За ними Дошка моя присмотрит. Дошка! — крикнула она, повернувшись, — поди сюда!

Откуда-то из-за кустов, обильно растущих в углу двора, вылезла конопатая, худенькая девочка лет семи с рыжими косичками, торчащими в разные стороны. Она молча подошла, взглянула на спящих Лушку и Анни и кивнула:

— Присмотрю, мам.

— Это моя старшенькая, — гордо заметила Селеса, — первая помощница. Без нее я как без рук.

За Дошкой из кустов выползи еще двое детишек — погодок. Они остановились в отдалении, сестра грозно взглянула на них и зашипела:

— Куда прете-то? Не видите что ли, спят дети. Идите играйте сами, без меня.

Два мальчика шустро вернулись обратно в кусты. А я с уважением посмотрела на Дошку. Сестра пользуется авторитетом у младших. Это хорошо. Если мы с ней подружимся, то будет кому присматривать за Лушкой и Анни, пока я на работе.

Лестница на чердак находилась в теплых сенях. Пока шли Селеса рассказала, что дом они построили, когда только поженились. А как она третьим забеременела, муж ее, кузнец Алих, решил обустроить еще одну комнатку на чердаке.

Муж у Селесы был рукастый. В доме все сделал добротно, на века. Лестница на чердак, несмотря на крутизну была крепкой и надежной. И комнатка тоже оказалась очень хорошенькой. Небольшой, не больше десяти квадратов, но очень уютной. Я бы назвала это помещение мансардой, а не чердаком.

Прямо посредине проходила печная труба, которая скорее всего и была единственным источником тепла зимой. Но расстояние между трубой и стенками было совсем небольшим, и мне кажется, здесь не должно быть очень уж холодно. Если, конечно, поверить Селесе, что Алих хорошо утеплил стены и потолок.

Небольшое окно на фронтоне выходило на передний двор. Стекло, конечно, было слишком толстое, из некондиции. От этого изображение сильно искажалось, и я не смогла ничгео разглядеть. Но свет проходил без всяких препятствий. Даже сейчас, в пасмурный день, здесь было довольно светло, чтобы не пользоваться свечами.

Кровать была только одна, но широкая. Примерно, как полуторка в моей прошлой жизни. Сверху лежал тощий соломенный тюфяк. Пока пойдет, а потом куплю солому и набью заново.

Одной кровати нам пока, достаточно Лушка с Анни маленькие. А потом можно еще одну собрать будет. Селеса сказала, что все есть, но Алих не успел закончить. Без него же им эта комната не нужна оказалась.

Кроме кровати наверху стоял небольшой квадратный стол, под которым можно было поставить сундук, и висело пару полок. Вот и вся обстановка. Но после того, как я несколько дней ночевала на голой земле, мои требования к жилью заметно снизились.

— Мне нравится, — улыбнулась я Селесе. И сунув руку за пазуху достала тряпочку с монетками и вручила три филда хозяйке дома.

— Ну, и добро, — приняла она деньги, — живите с радостью. У нас в околотке тихо. Через два квартала сам Гирем живет…

У меня в груди похолодело… вот ведь… вляпалась… Но я постаралась кивнуть, не выдав своего страха. И даже паники. Если бы знала раньше, то отказалась бы, несмотря на то, что мне здесь понравилось.

Селеса ушла, а я спустилась во двор. Лушка проснулся и сидел в тележке с интересом разглядывая ребятню, столпившуюся вокруг. Дошка, снисходительно улыбаясь, что-то рассказывала ему.

— Мам, а мы правда будем здесь жить? — встретил он меня вопросом.

— Правда, — улыбнулась я и указала на окошко во фронтоне, — вон там, видишь, наша комната.

Лушка кивнул. А потом спросил серьезно:

— Мы больше не нищие?

— Нет, — мотнула я головой и добавила шепотом на ушко, — но мы все равно должны притворяться Лушкой и его мамой. Хорошо?

Он снова кивнул.

— Мам, раз я Лушка, — в голосе послышалось напряжение. Он мотнул головой в сторону застывших ребятишек, — значит мне можно играть с ними?

— Можно, — рассмеялась я, — но сначала тебе нужно помыться и переодеться.

Селеса велела Дошке помочь мне устроиться, а сама ушла на работу. Она кухарничала в одной из харчевен Нижнего города.

Дошка и, правда, оказалась маленькой хозяюшкой. Показала мне где можно нагреть воды и искупать ребятишек. Баньки, или какой-нибудь мыльни, у Селесы не было, и мылись они в корыте для стирки белья. Зимой прямо в избе, а летом во дворе.

Воду грели в большом чане вмурованном в уличную печь. Дров у меня не было, но Дошка выделила мне взаймы несколько поленьев и кусок серого, неприятно пахнущего мыла. За водой ходили к колодцу на заднем дворе.

Каждое полное деревянное ведро весило как Лушка. И коромысла здесь не придумали. Я тащила ведра обливаясь потом и ругаясь на тех, кто сделал их такими огромными. Ровно до того момента, как Дошка, подхватив принесенное мной ведро, не опрокинула его в чан легко и почти играючи. А ведь оно было почти в половину ее роста.

Я ошеломленно смотрела на маленькую девочку, а она вдруг звонко расхохоталась:

— Тетька Елька, ты будто никогда воду не носила!

— Носила, — улыбнулась я, — но у нас были специальная штука, чтобы нести было легче. Коромысло называлось…

— Коро-мысло? — Повторила девочка и фыркнула, — смешное название…

Пока натаскала воды выдохлась. Дошка помогла мне разжечь огонь под чаном. Вода грелась, а я перенесла наши вещи наверх, в комнату, спрятала тележку под навес и покормила Анни. Она снова стала оживать. И даже немного поплакала.

Лушка пока сторонился остальных, но смотрел на ребятишек заинтересовано. И они тоже с любопытством глазели на новенького.

Мы с Дошкой вдвоем приволокли корыто к чану, одна я его даже приподнять не смогла. То ли от голода так ослабела, то ли сказалось прошлая жизнь в королевском замке.

Когда вода согрелась я налила воды в корыто, зачерпывая большим деревянным ковшом и позвала Лушку мыться.

Я раздела мальчишку и ужаснулась… Из крепкого справного мальчишки, которого я купала в лесном ручье, он превратился в тощий, обтянутый кожей скелетик… А ведь прошло всего несколько дней! Я же видела вчера себя. Да, похудела, но не так же сильно! Как такое, вообще, может быть?!

Завернув Лушку в полотенце, отнесла его на второй этаж, в нашу комнату. И занялась Анни. Все эти дни я только меняла только нижнюю пеленку. Мне ведь их и постирать негде было. Я развернула девочку целиком и увидела на ее шее кожаный шнурочек на котором висел камень. Довольно крупный, молочного цвета с легким голубоватым отливом. Наверное, для ее матери этот камень что-то значил, раз она повесила его на шею новорожденной девочки.

Я купала девочку, а Дошка не отходила от меня ни на шаг, успевая одним глазом проследить за младшими. И когда я запеленала малышку в чистую пеленку, предложила:

— Тетька Елька, давай я ее наверх отнесу? Ты же стирать будешь…

— Спасибо, — кивнула я. И предложила, — хочешь я тебя читать научу?

Глаза девочки вспыхнули от радости, но тут же погасли:

— Нет, тетька Елька. Нам деньги нужны. Мамка уйти из харчевни хочет, полегче работу поискать. Там котлы тяжелые приходится самой ворочать, а она спину надорвала еще зимой…

Дошка вздохнула.

— А мне и не нужны деньги. Ты за Анни и за Лушкой присмотришь, пока я работу ищу, а я тебя читать научу. Услуга за услугу? Ну, как?

— Правда?! — засияла девочка, — я очень хочу. У нас папка-то грамотным был, обещал и меня научить, буквы показывал. Да только я маленькая была, почти ничего и не помню уже.

— Значит договорились, — улыбнулась я, радуясь, что удалось найти опытную и ответственную няньку для моих малявок.