25 глава

Кира

Просыпаюсь утром с дикой головной болью, будто бы всю ночь жестоко пьянствовала. Или того похуже. Каждая мышца болит, и я ещё с полчаса после пробуждения пытаюсь собрать себя по кусочкам.

Не знаю, как буду чувствовать себя в старости, но вряд ли слишком хуже, чем сейчас.

— Я за чертежами к мальчишкам сбегаю, мне Коля из триста пятнадцатой с ними помочь обещал, — щебечет Наташа, крутится перед зеркалом, то так, то эдак пытаясь уложить свои локоны. Ей ничего не нравится, она напряжённо сопит, стучит расчёской то по своей узкой ладони, то по оголённому бедру.

— Иди, конечно, — хитро щурюсь, смеюсь, но в голове что-то щёлкает и приходится закрыть глаза.

Боль невыносимая, она режет без ножа, впивается в виски, сковывает затылок. Все мои попытки встать этим утром закончились плачевно, потому уже не рыпаюсь.

— Слушай, солнце, бледная ты что-то, — хмурится Наташа и за считанные секунды оказывается рядом. Прыгает на мою кровать, где я валяюсь пыльным мешком, ёрзает, смешная. — Хочешь, я с тобой останусь? Хочешь? Ну их, чертежи эти! Сюда принесёт.

Наташа смотрит на меня с тревогой, но я отмахиваюсь от её заботы.

— Это просто головная боль, ничего серьёзного. Просто… устала немного вчера, сумасшедший был день.

Наташа смеётся, хотя не знает, где именно я провела время ночью, куда уезжала с Русланом. Она пыталась выпытать, старалась разузнать подробности, да только я оказалась не готова к откровенности. Ну, не придумала, как вывалить на подругу подробности истории с Виолеттой, отце и вот этом вот всём.

И странном внимании Руслана ко мне… да, об этом я тоже промолчала, потому что вряд ли смогла бы найти нужные слова. Не потому, что косноязычная, а потому, что сама не понимаю, как именно к этому отношусь.

— У меня есть отличные таблетки! — хлопает себя по бокам, лёгкой птичкой слетает с кровати и, повернувшись ко мне спиной, копается в своей тумбочке.

Бурчит что-то под нос, сама с собой разговаривает, а я прикрываю глаза. Вот уйдёт Наташа в триста пятнадцатую, посплю. Или погулять схожу, не знаю — не решила ещё.

— Вот, держи! — всовывает мне в руки разноцветный шелестящий фольгой блистер и топчется рядом с кроватью, ждёт, когда я таблетку приму.

— Наташа, иди, — улыбаюсь, но всё-таки пью таблетку, а она горечью оседает на языке.

Всё-таки выпроваживаю Наташу, она уносится по коридору, громко болтая то с тем, то с этим, а я закрываю глаза. Буду спать. А потом думать. Мне обязательно нужно решить, что делать с новой информацией. Говорить маме? Выполнить просьбу отца? Пообщаться с новоиспечённой сестрой?

От тяжёлых мыслей голова беспокоит ещё сильнее, но вскоре боль всё-таки стихает. Медленно, капля за каплей, она вытекает из меня, как прогорклое масло. Даже дышать легче становится, и я поднимаюсь с кровати. Приглаживаю растрёпанные волосы рукой, расчёсываю пальцами, включаю музыку и, слегка пританцовывая, начинаю убирать в комнате.

Просто, чтобы хоть чем-то занять себя. Чтобы в нехитрых машинальных действиях найти внутренний баланс и привести мысли и чувства в порядок.

Когда всё грязное бельё собрано в большой корзине, от пыли на полках не осталось и следа, а из распахнутого окна в комнату тянет ароматами свежей выпечки из студенческой пекарни, улыбаюсь. Я так и не придумала, что делать дальше, но больше мне не хочется рубить сгоряча.

Какой бы злой ни была на отца, он предал не меня. Моё детство было хорошим, душевным и радостным. Я росла счастливой любимой девочкой — папиной дочкой, его персональным солнцем.

Да, папа виноват, он струсил, но вина его в бо́льшей степени ведь перед мамой, правильно? Перед ней, да. И перед той женщиной, которая родила ему ещё одну дочь.

И Виолеттой… Мне сложно называть её Кирой, потому упорно использую сценическое имя. Как ей жилось без отцовской любви? Где она выросла? Кто её мать?

И самое важное: от хорошей ли жизни она стала тем кем стала или Виолетте просто нравится? Загадка. Но мне очень хочется её разгадать.

Так, размышляя, подхватываю с пола корзину, прижимаю её к боку, но уже у дверей меня останавливает телефонный звонок. Сердце в груди трепещет, и я лечу к телефону, забыв и о мрачных мыслях, и о грязном белье.

Имя Егора высвечивается на экране, а я почему-то краснею. Так соскучилась по нему, просто ужасно соскучилась.

— Мась, нам поговорить надо, — заявляет, сто́ит только принять звонок. Не здоровается, не интересуется моими делами и настроением, не даёт вставить свои пять копеек. Будто бы торопится поскорее покончить с этим.

А ещё его голос… он глухой и странный, с нотками истерики, и мне тревожно.

— Конечно… всё хорошо?

В трубке пауза, а моё сердце стучит, обгоняя стремительный бег времени. Вот-вот из груди выпрыгнет.

— Да, хорошо. Давай через час в нашей кофейне? Приходи, поговорим.

Мне совсем не нравится его тон: в нём лёгкий холодок и обречённое безразличие. И нетерпеливость, которой никогда раньше не замечала.

— Договорились? — подгоняет меня Егор, а я обещаю прийти.

Связь обрывается без слов прощания и заверений в любви. И от этого липкий холодок ползёт по спине.

Понять бы теперь, к чему морально готовиться.