Глава 4

С точки зрения Веры Андреевны в Советском Союзе была создана воистину уникальная система: до определенного уровня «дорваться до власти» мог любой человек, пожелавший эту власть получить. То есть на самом деле «до определенного уровня», а дальше это уж как повезет — но это «дальше» и смысла рассматривать, не забравшись по карьерной лестнице на некоторый достаточно высокий этаж, не было. Зато самые первые ступеньки этой лестницы были доступны всем. И она с понедельника занялась прежде всего собственным карьерным ростом. Даже, если окинуть взглядом скорость этого «роста», то карьерным взлетом — и в этом ей очень сильно помог опыт «прежней жизни». Потому что за долгие годы Вера Андреевна твердо уяснило одно: мир меняется, а вот люди — нет.

А занялась она этим в понедельник просто потому, что именно шестого сентября в каждой группе первокурсников состоялись первые комсомольские собрания. На которых, кроме всего прочего, требовалось выбрать и комсоргов групп. Так что после занятий группы разбрелись по небольшим аудиториям, к ним пришли представители комсомольской организации университета — со своими предложениями, составленными на основании анкет первокурсников — и предложили «проголосовать за выбранных комитетом комсомола факультета товарищей». И почти везде комсомольцы просто лениво проголосовали за того, на кого им «указали старшие товарищи» — то есть везде, кроме группы, в которую попала Вера Андреевна.

Когда комитетчик назвал какую-то фамилию, Вера Андреевна поднялась и высказал все, что она об этом думает. То есть далеко не все, но достаточно для того, чтобы «собрание пошло не по плану»:

— А я думаю, что голосовать сейчас — это неправильно. Мы в группе отучились всего три дня, большинство из нас даже по именам одногруппников не запомнило, да и где тут запоминать, у нас именно в группе отдельных семинаров было всего два. Я не сомневаюсь, что кое-кто даже сейчас не уверен, что хотя бы в лицо помнит того, кого вы предлагаете избрать комсоргом. То есть получается, что это вообще не выборы, а профанация какая-то. Я уже не говорю, что и выбора-то комитет комсомола нам не предоставляет.

— Так… а вы можете предложить что-то другое? Мы, по крайней мере, изучили анкеты товарищей…

— А мы-то их не изучили! Но вы полностью правы в одном: если я что-то критикую, то должна предложить альтернативу — и я ее предлагаю. Пусть каждый, кто хочет — или считает себя должным — стать комсоргом, встанет и подробно расскажет, какой у него в этом есть опыт, как он видит работу нашей низовой комсомольской организации на ближайшую перспективу, что лично он собирается сделать для повышения качества работы нашей комсомольской организации. Но — и это я должна особенно подчеркнуть — пусть этот человек не только нас убедит, что он достоин занять этот пост, но и сам в это поверит.

— Что значит «сам поверит»?

— Именно то, что я сказала. Или я по-русски говорю непонятно? Человек, который руководит — а комсорг должен именно руководить своей группой — должен верить в то, чем он занимается. И передавать свою веру, свои убеждения товарищам. Вдохновлять их, при необходимости помощь оказывать в комсомольской работе, определять цели этой работы — и стремиться к тому, чтобы эти цели были достигнуты. Вот вы предлагаете товарища Малкина — кстати, это кто? Пусть товарищ Малкин расскажет нам кто он, чем занимался, как он видит свою работу на посту комсорга, что предлагает сделать и как…

Вообще-то это был, по мнению Веры Андреевны, беспроигрышный ход: в подобных выступлениях огромную роль играет опыт и умения внятно излагать мысли — если эти мысли вообще имеются. И — возможно даже в большей степени — желание эти мысли донести до слушателей. А у предложенного комсомольской организацией парня ни опыта, ни даже желания что-то рассказать не было. Типичный представитель, как подумала Вера Андреевна, «партийных функционеров»: ему сказали «надо» — и он, не задумываясь, ответил «ну да, если это так нужно, то наверное… есть». И в мнении своем укрепилась, когда Иван Малков поднялся, сбивчиво рассказал, что родом он из какого-то небольшого городка, отслужил полтора года в армии, потом два года работал на заводе. А про комсомольскую работу сказал, что «надо повышать успеваемость» и «повышать политграмотность и культурный уровень» — в общем, примерно всё, как и предполагала Вера Андреевна. И она снова высказала то, что по поводу этого выступления думает:

— У меня нет ни малейших сомнений в том, что Иван — человек хороший. Но вот в качестве комсомольского вожака он работать не сможет: и себя измучает, и работу всю завалит. Иван, ты бы еще сказал «и вовремя собирать комсомольские взносы». Вот взносы собирать ты действительно сможешь прекрасно — но разве работа комсорга в этом заключается?

— А в чем? — со слабо прикрытой злобой в голосе спросил представитель комитета факультета.

— Она заключается в работе, причем именно в комсомольской. Комсомольцы должны замечать недостатки и их устранять. Сами не смогут — так должны поднимать на устранение недостатков тех, кто способен в этом помочь. Повышать успеваемость — это вообще не задача комсомола, этим наши преподаватели занимаются. Но есть куча дел, которыми преподаватели заниматься не могут — да и не должны. Один простой пример: наши товарищи — в том числе и некоторые из присутствующих здесь — живут в общежитии. Живут по сорок человек в комнате, спят на полу потому что кроватей нет, питаются неизвестно чем. Я тут заходила в общежитие, так ребята там набрали листьев капустных на помойке у рынка и щи себе варили… Это что?

— Что?

— Это — как раз поле деятельности комсомольской организации. У нас на факультете народу сколько? Только на первом курсе, причем на одном химическом отделении, если мне память не отшибло, почти четыреста человек. И каждый, между прочим, что-то да умеет делать.

Вера Андреевна, сама того не замечая, вышла вперед, поднялась на невысокую кафедру, оглядела товарищей:

— Комсомольская организация должна быть именно организацией, мы должны прежде всего выявить свои ресурсы, возможности, а затем, используя эти ресурсы и возможности, решать задачи, которые мы — подчеркиваю, мы сами — должны себе поставить. И вот начинать нужно именно с этого: с организации и постановки задач. Пока я вообще не вижу, что хоть кто-то собирается этим заниматься, но если мы не будем этим заниматься, то кто? Пушкин будет в общежитии уют создавать?

— Вообще-то это обязанность руководства университета… — негромко, но очень уверенно сказал кто-то.

— А пока руководство не устроит нам рай на земле, мы прекрасно проживем и на помойке…

Эти две позиции ну никак не укладывались в головах студентов одновременно, и в аудитории потихоньку поднимался настоящий гвалт: каждый стремился высказать свое бесценное мнение очень мало пытаясь прислушиваться к оппонентам. Что-то подобное Вера Андреевна наблюдала в школе, когда в седьмых классах она демонстрировала простейшие опыты, при которых реактивы резко меняли цвет: почему-то половина школьников думала, что учительница просто ловко подбросила к пробирку краску, а вторая половина — что первая половина является идиотами, и обе половины старательно убеждали «идеологических противников» в своей правоте. И способ приведения класса к тишине у нее тоже был отработан — так что, на секунду снова почувствовав себя высокой (под сто восемьдесят) и мощной (сильно за сотню килограммов) «химичкой», Вера Андреевна громко произнесла:

— Дети! Ну-ка закончили мне галдеть! Или мне придется…

— Дети? А ты тогда кто? Старуха?

Вера Андреевна знала, что школьники (именно семиклассники) ее иногда за глаза ее старухой и называли, и это ее сильно раздражало. Вот и сейчас, услышав это слово, она не удержалась:

— Ну старуха, ну и что? Зато глаза не ослепли и мозги не заплесневели! Я в общежитие на пять минут зашла и увидела, что так жить нельзя — а даже те, что там уже жил, этого так и не заметили. И это лишь один пример… — и только высказав все это, она сообразила, что со стороны девочки двенадцатилетней все это прозвучало в лучшем случае анекдотично. Однако студенты-то в основном были людьми уже достаточно взрослыми и все же восприняли сказанное как шутку. Но в любом случае гвалт прекратился, а кто-то из студентов примиряющее сказал:

— Старуха, а ты сама-то готова стать комсоргом? Расскажи тогда о себе, а то я только имя твое знаю.

— Комсоргом? Могу. Зовут меня Вера Синицкая, в комсомоле с двадцать второго, работала старшей пионервожатой в школе…

— Но здесь-то не школьники, — отреагировал кто-то с необидным смехом.

— Это да. Но школа была в Хабаровске, а там, если кто не в курсе, половина школьников — это дети каторжан. Не политкаторжан, а просто каторжан: воров, убийц, насильников — и понятия о жизни у них соответствующие были. Но я с ними справлялась, и справлялась видимо неплохо: меня же в награду за эту работу в университет учиться отправили. И с вами справлюсь…

Кто-то их парней тихо захихикал.

— Даже не думай: у меня и наградное оружие есть, и я им очень неплохо умею пользоваться. Причем — Вера Андреевна вспомнила небольшой эпизод военного времени — я даже могу и не стрелять: голову проломить рукояткой и без стрельбы сумею. Причем с пяти метров — наверняка, были прецеденты.

Эпизод на самом деле был более смешным, чем трагичным: она увидела, как в очень шумном цехе какой-то молодой рабочий пытается открыть «неправильный» вентиль. Если бы открыл — установка наверняка взорвалась бы, и Вера Андреевна, понимая, что докричаться до рабочего у нее не получится, просто швырнула в него пистолет — единственное, что подвернулось под руку — в надежде, что тот хотя бы обернется и увидит подаваемые ему знаки. Но она и тогда была женщиной высокой, да и силушку еще не растеряла — в общем, рабочего она просто вырубила, попав рукояткой пистолета в голову. Разбирая этот инцидент директор завода сказал:

— Если бы ты его убила нахрен, то пришлось бы тебе орден давать, а так отделаешься денежной премией в размере месячного оклада.

— А почему за убийство орден?

— Потому что тогда пришлось бы органам объяснять, что ты диверсанта ликвидировала, а сейчас выходит, что ты просто разгильдяя правильно перевоспитала и от смерти наоборот спасла. Тоже дело нужное, но… короче, учись пистолеты лучше кидать! Кстати, а почему не стреляла-то?

— Стрелять? В цехе по производству пороха?

— Два месячных оклада, иди, тренируйся пистолетами швыряться…

Но это было давно и вообще в прошлой жизни, а сейчас…

— А старуха-то дело говорит, давайте ее и выберем, — снова раздался тот же голос.

— Только с одним условием, — Вера Андреевна снова взяла происходящее в свои умелые педагогические руки. — Дел у меня будет много, одной не справиться, поэтому для тех, что попроще — вроде сбора взносов — я предлагаю выбрать мне заместителем Ивана Малкова.

— Принято. Это все?

— И Иван еще верно сказал, что культурный уровень тоже повышать надо, поэтому предлагаю всего лишь подумать, кто из вас может стать культоргом.

— Кем?

— Те, кто нашим культурным уровнем и займется. Будет нас в кино водить на фильмы, в театры, в музеи… Дело на самом деле нужное, но тут необходимо, чтобы человек все же в этой культуре прилично сам разбирался.

— Ну да, в кино билеты достать…

— А с этим как раз тоже комсомол поможет. Тот же кинотрест один-два билета нам не продаст конечно, а вот заявку от комитета комсомола на пару сотен билетов наверняка удовлетворит.

— Ага, как же!

— Еще раз: заявку комитета комсомола университета. А не захочет — придется удовлетворять заявку горкома партии, а это будет гораздо больнее. Но снова повторю: вы уж сами подумайте, с ребятами из других групп обсудите. Тут массовость тоже важна, но без нужных знаний заниматься такой работой просто глупо.

— Сразу видно: старуха, все знает, во всем разбирается — не то что мы, дети несмышленые. Голосуем за нее?

Парень из факультетского комитета, похоже, вообще не слушавший, о чем спорят в группе, решил, что все же и ему нужно поучаствовать:

— Ну, всё обсудили? Ставлю на голосование: кто за то, чтобы выбрать комсоргом группы товарища Старуху?

Громовой хохот всех присутствующих был ему ответом…

У Веры Андреевны не оставалось ни малейших сомнений в том, как ее будут называть в группе в ближайшие несколько лет: за десять без малого лет работы в школе она практически «изнутри» прояснила для себя механизм формирования школьных прозвищ. Не только этот феномен удалось ей изучить, но сейчас она просто смирилась с тем, что изменить была уже не в состоянии. Тем более, что в школе…

В школу Вера Андреевна пришла практически случайно. В далеком (в каком направлении не посмотри) пятьдесят пятом Вера Андреевна, крайне недовольная творившимся в советской химической науке и особенно в промышленности, совершила «акт пассивного протеста»: в свой день рождения она вышла в отставку и отправилась на пенсию — благо, возраст позволял. И несколько лет провела в роли простой домохозяйки, мотаясь с места на место. Мотаться приходилось (как, впрочем, и раньше) из-за специфики работы мужа: он был военпредом, занимался военной приемкой всякой сложной техники еще с довоенного времени — и раз в несколько лет переводился на другой завод. А как раз в пятьдесят пятом он получил «окончательное назначение»…

Хорошее была назначение, и работа мужу очень понравилась. Да и не только работа: весной шестидесятого ему предоставили прекрасную квартиру в новеньком, с иголочки, доме. Причем, несмотря на то, что детей у них с Верой Андреевной не было, квартиру дали трехкомнатную: учли предшествующие заслуги. Но счастье продолжалось недолго, через несколько месяцев муж погиб при аварии на полигоне. И Вера Андреевна осталась одна в большой пустой квартире.

Делать ей вообще ничего не хотелось: так как муж был младше ее на пару лет, она искренне надеялась, что не будет его хоронить — но судьба сложилась иначе. И единственным ее занятием стало сидение на лавочке у подъезда и разглядывание играющих во дворе детей. А детей было много: квартиры в новых домах в основном молодым семьям с детьми и распределялись.

Пожалуй, единственным утешением было то, что сидела Вера Андреевна на лавочке чаще всего не одна: почти всегда рядом сидели молодые мамаши, тоже приглядывающие за детьми, и занятые при этом не столько «игрой в гляделки» (неизвестно каким образом, но в этом небольшом «мамашском» коллективе обязанности по присмотру «самораспределились» и за детьми в каждый отдельный момент наблюдала всегда лишь одна — но постоянно дети были под присмотром какой-то из родительниц) сколько обсуждением разных важных для матерей новостей. И одна такая мать — красивая высокая армянка Ида Самсоновна, работавшая учителем литературы в недавно построенной школе — вслух пожаловалась «на быстрый рост численности детского населения»:

— Это просто проклятие какое-то на школу навели! — шумно поделилась с товарками она, — школе двух лет нет, а уже вторая преподавательница химии в декрет отправляется! А где мы на зиму глядя ей замену найдем?

— А что, в городе разве химиков нет? — одна из соседок решила до конца прояснить вопрос. — Или из декрета они выходить не собираются? Прошлогодняя-то должна была уже выйти.

— Ну конечно! Она и вышла… наверное, вот только где-то в другом месте. В соседнем военном городке столько молодых офицеров — но они, собаки страшные, как семьей обзаведутся, так и переезжают на другое место службы. А если мы заявку в министерство подадим, то до следующего года у нас в школе химика вообще не будет… Кстати, Вера Андреевна, вы же химик по образованию? Не поможете школу учителем не обездолить?

— Ну какой из меня учитель, я давно уже на пенсии.

— И что? Да и пенсия, насколько я знаю, у вас военная, ее, если вы на работу выйдете, не отберут. Ну пожалуйста! Да и вам будет чем заняться: целыми днями здесь на лавке сидеть скучно, а еще и зима на носу — зачем вам бесплатно мерзнуть? А оформим вас на работу временную, хотя бы на полгода, пока мы нового учителя ждем.

Василий Матвеевич — директор школы и бывший фронтовик — когда Ида Самсоновна привела к нему соседку — задал единственный вопрос:

— А у вас хоть какой-то опыт педагогический есть? Я не для того спрашиваю, чтобы найти причину вам отказать, я вас в любом случае на работу приму. Но вот обоснование для РОНО мне все же писать придется, и хочется, чтобы им и возразить было нечего.

— Небольшой есть, я в Воткинске детишек в ФЗУ немного обучала, месяцев пять.

— В Воткинске?

— Да, в ФЗУ порохового завода, в сорок втором. И полный учебный год работала инструктором по химии в колонии для малолетних преступников под Омском.

— В колонии химию преподавали?

— Колония общего режима, там по хулиганке детишки сидели, в основном за кражу еды. И детишки эти взрыватели ракет для «Катюш» собирали…

— Спасибо, этого достаточно. Заполняйте анкету… Ида… Самсоновна, помогите Вере Андреевне с мелкими буквами разобраться…

В школе работать ей понравилось — да и в школе ее методы преподавания очень понравились — так что когда весной Василий Матвеевич предложил ей переоформиться на постоянную должность, она согласилась. А потом все как-то пошло по накатанной — и почти десять лет она вкладывала детям (не своим) в головы основы химической науки. Неплохо так вкладывала, в каждом выпуске в химические ВУЗы по несколько выпускников поступали. И в том числе и поэтому Вера Андреевна работы в комсомоле не боялась. А как ее будут при этом называть — да какая разница?

Однако прозвище пока было лишь «бесплатным бонусом» к покорению первой ступеньки карьерной лестницы, а преодолеть таких ступенек предстояло еще немало. Впрочем, подъем на вторую долго ждать себя не заставил: на состоявшемся в четверг общем собрании «актива потока», где, среди всего прочего, нужно было «избрать» и представителя первого курса уже в комитете комсомола факультета, Иван Малков выступил первым — и последним:

— Я тут это… вот что предложить хотел. Я со многими комсомольцами поговорил, и не только из нашей группы. И я это… вот что сказать-то хочу…

— Ну так говори, если хочешь — не выдержал секретарь комитета комсомола, для которого любое такое собрание было изрядной мукой: он недавно женился и предпочитал проводить время не на заседаниях в университете, а дома с молодой женой.

— Ну так я и говорю. В комитет нужно Старуху выбрать: она из всех одна про настоящую комсомольскую работу думать умеет. А еще умеет заставлять других работу работать, причем… нет, не заставлять насильно, а объяснять так, что все сами понимают, что работать нужно. И в учебе может помочь.

— Ну хорошо, выберем мы эту вашу Старуху. А кто в группе комсоргом будет?

— А пусть она и остается комсоргом. Я, как ее заместитель, взносы соберу, что она скажет сделать — сделаю. Просто она знает, что и когда делать-то надо…

— Мы тебя выслушали. Кто хочет предложить другую кандидатуру или возразить против… надо же фамилию такую носить!

— Это не фамилия, — рассмеялась Вера Андреевна, — это титул.

— Как — титул? — удивился секретарь.

— Вот так. Есть графья разные, бароны и князья. А у меня титул куда как выше будет: старуха. Звучит?

— А… понятно, — секретарь очень внимательно оглядел двенадцатилетнюю (о чем он, конечно, не догадывался) девочку, хмыкнул:

— Раз других предложений нет, предлагаю голосовать за Старуху. Так, вижу что единогласно… А ты, Старуха… извини, а на самом-то дела как тебя зовут?

— Вера Синицкая я.

— Запомню, нам еще вместе работать и работать. Значит так, собрание предлагаю считать закрытым, а ты, Старуха, завтра в пять в партком приходи, там займемся распределением обязанностей среди членов комитета…

Две недели ничего выдающегося не случалось, а вот двадцать третьего сентября Веру Андреевну (точнее, все же Старуху) вызвали в партком. По очень интересному поводу:

— Послушай, Старуха, — начал было секретарь парткома, усадив девочку в кресло, стоящее напротив его стола, — тут вот какой вопрос. Я случайно по коридору проходил когда у вас в группе выборы были, гвалт страшный услышал, остановился, послушал по какому поводу молодые комсомольцы орут. Услышал кое-что непонятное… В общем, мы послали запрос в Дальневосточный обком, а ответ пришел почему-то из Хабаровского ОГПУ. Интересный такой ответ: «комсомолка Синицкая В. А. награждена наградным оружием модели браунинг с номером… неважно… с правом постоянного ношения за уничтожение банды диверсантов». Вот гляжу я на тебя… ты в одиночку что ли банду уничтожила?

Да, подумала Вера Андреевна, у этой Варвары Синицкой жизни было насыщенной… жалко девчонку — но ведь не было возможности ее спасти! Не было… но отвечать-то на прямой вопрос что-то надо.

— Да разве это банда была? Так, бандочка… — Вера Андреевна показала пальцами, раздвинув их на пару сантиметров — и напряжено думая, как из этой ситуации выкрутиться.

— Но ты, такая… маленькая, и одна…

— Хотите послушать высокохудожественное вранье?

— Нет, вранье слушать не хочу.

— Тогда и вопросов не задавайте. Вам ответ пришел из ОГПУ, и они сообщили всё, что вам знать положено. Секретарю парткома знать положено, а всем прочим, кстати, уже не положено. И мне рассказывать об этом не положено.

— Понятно… но ты, наверное, стреляешь хорошо? Тут через неделю соревнования среди институтов, нам бы хоть кого на соревнования выставить — а из винтовки стрелять, да так чтобы в цель попадать, и нет никого.

— Из винтовки? Поди еще из трехлинейки?

— Ну да…

— А вы, товарищ парторг, на меня внимательно посмотрите: меня же отдачей из Мосинки вообще снесет! Если, скажем, Арисаку найдете…

— Арисаки не допускаются.

— Значит и я не допускаюсь. Еще вопросы есть?

— Вот уж действительно… старуха, причем вредная старуха. А вопрос есть, даже два. Первый — как смотришь на то, чтобы в комитете комсомола университета поработать? Ребята говорят, что ты много чего полезного уже предложить успела. И второй: в партию вступить не хочешь?

— Сначала отвечу на второй вопрос: его не мне задавать надо, а Хабаровскому ОГПУ. Но задавать его им не советую: там народ суровый, если просто матом ответят, то можете считать, что легко отделались. А на первый — не против. С одним условием: чтобы общественная работа учебе не мешала. В смысле, никаких собраний и мероприятий в учебное время, никаких командировок на разные конференции. Над чем здесь поработать нужно, я уже вижу и работать готова. Но — исключительно внутри университета.

— А… а почему исключительно внутри?

— Потому что я студентка и понимаю, что на самом деле именно студентам нужно из того, что государство пока нам дать не может но мы и сами себе помочь в состоянии. А вот о том, что творится вне стен университета, я и понятия не имею. Вне этих стен — Москва, а я с Дальнего Востока, здесь я даже улицы переходить — и то опасаюсь. Вот пообвыкну, освоюсь… годика через два можно будет о расширении сферы деятельности и подумать.

— Хм… ты там, в Хабаровске, что ли агитатором была? Складно очень говоришь, все по полочкам раскладываешь буквально в двух словах.

— Пионервожатой я была. В Хабаровске.

— Ну да, эту часть на вашем собрании я уже слышал. Ладно, кооптируем тебя в комитет университета, приходи на заседание… да не дергайся, завтра в шесть вечера. Договорились?