Глава 15

— Знаешь, почему мы носим эти знаки на одежде?

Грязно-желтое забытье, наполненное палящим солнцем, песком и навечно въевшимся в само мироздание запахом гари, наползало со всех сторон. Укутывало, накрывало с головой и мягко утягивало в глубину осторожными щупальцами. И не собиралось выпускать, что бы ни…

Нет уж.

Я стиснул зубы и рванулся. Изо всех сил, так, что сама ткань сна затрещала — и не выдежала, сдалась и тут же принялась таять похожими на туман хлопяьми. Выжженый город, стыльные чудища где-то внизу исчезали — а за ними и низкое желтоватое небо, и звуки, и память. Им было все равно, и только девчонка зачем-то посмотрела мне вслед глазами-льдинками. Но без осуждения — скорее наоборот, как-то ласково и будто бы даже с одобрением.

Сон — а может, и сама смерть — снова отступили, выпуская меня обратно в реальный мир. Недобрый, наполненный гулом огня, треском лопающегося железа, грохотом, запахом дыма… и, конечно же, очередными неприятностями.

Мир, в котором у меня пока еще оставалось слишком много незаконченных дел, чтобы умирать.

Открыв глаза, я увидел над собой не низкий потолок гондолы, а серебристую ткань обшивки. Она трепыхалась не ветру, а сквозь прорехи то и дело проглядывали клочки неба. Ярко-синего, чистого и непривычно-светлого после долгого полета сквозь туман. То ли носовая часть “Петра Великого” при падении пострадала особенно сильно, то ли вообще весь корпус превратился в ошметки — отсюда я мог разглядеть только жалкие останки когда-то могучего каркаса.

Переломанные и разве что не закрученные в узлы шпангоуты торчали во все стороны, как кости давно погибшего зверя… а может, и человека — остатки обшивки резервуаров напоминали истлевшие лохмотья какого-нибудь несчастного бродяги. А гондола… гондолы вообще не было, или она просто осталась где-то… там.

Похоже, когда “Петр Великий” рухнул, меня вышвырнуло вперед через разбитое пулями окно. Шагов на двадцать — а может, и все сорок, а потом еще и протащило по земле примерно столько же. Обычный человек от такого падения непременно свернул бы шею, но я остался жив — и как будто даже здоров… относительно. То ли гондола удачно лопнула, не зацепив мое многострадальное тело, то ли помогли защитные плетения.

То ли в очередной раз выручила госпожа Удача, у которой я явно ходил в любимчиках.

Болело все, что могло болеть. Нога, вывернутая так, будто всерьез собиралась отделиться от тела и продолжить путь самостоятельно. Спина и плечи. Левый локоть, который я, похоже, распорол чем-то острым. Голова… разумеется — ею я наверняка не раз и не два приложился, кувыркаясь по суровой и негостеприимной немецкой земле.

И все же я все еще жил, дышал — хоть и не без труда, смотрел на мир обоим глазами и будто бы даже понемногу возвращал себе способность двигаться. В моем организме наверняка осталось куда меньше целых ребер, чем хотелось бы, зато черепушка, позвоночник и конечности вроде как уцелели… насколько это вообще было возможно.

Минуты три или четыре я лежал, пытаясь дотянуться до родового Источника. Получилось с трудом — слишком уж далеко от меня на этот раз оказались и дед, и родное Елизаветино, и сама земля, на которой жили предки фамилии Горчаковых. Дар вообще слушался неохотно, будто желая для начала выяснить, какого черта я вообще забрался на самый запад германского Рейха — и только потом понемногу принялся пульсировать, заполняя высушенный резерв.

То ли я подчистую выложился, швыряясь Свечками в немецкие аэропланы, то ли истратил все на Щит — то ли и вовсе ухнул остатки в момент удара об землю и только поэтому уцелел. А может, Дар и без моего непосредственного участия подлечил все, до чего смог дотянуться.

И подлечил, надо сказать, неплохо — магия все еще не спешила накачать меня мощью Одаренного на грани пятого и четвертого классов, зато обычные человеческие все-таки вернулись в мое распоряжение. Я кое-как подтянул руки, уперся локтями в землю и с трудом, но все-таки приподнялся. Голова гудела и кружилась, и я с радостью повалялся бы еще некоторое время, позволяя Источнику завершить начатое…

Увы, как раз времени у меня не и было. Где-то над головой трещали усталые шпангоуты и гудел ветер в ошметках обшивки дирижабля — но теперь к этим звукам примешивались другие. Лай собак и крики. Короткие приказы, похожие на сердитое воронье карканье. Я пока еще не мог разобрать издалека слова чужой речи — но саму речь, конечно же, узнал.

Немецкая.

К поверженному “Петру Великому” со стороны хвоста подходили солдаты. Вряд ли меньше пары десятков — слабый отряд на поиски сильных Одаренных бы точно не отправили. И уж тем более вряд ли немцы шли сюда поинтересоваться моим здоровьем и пригласить на сытный ужин.

Выругавшись, я поднялся на ноги и кое-как заковылял, убираясь подальше от дирижабля. Похоже, при падении еще и рванули топливные баки — горящие обломки валялись на сотню-другую метров вокруг, но укрыться в траве не мешали, а повисшая над полем пелена дыма и вовсе была мне скорее на руку. Отбитые ребра нещадно ныли при каждом шаге, но я упрямо волочился, пока не отыскал достаточно раскидистый куст, за которым можно было хотя бы перевести дух. Плюхнувшись на землю, я осторожно раздвинул ветви и принялся наблюдать.

Немцы вопили, топали и звенели оружием, и все равно появились из дыма неожиданно. Вынырнули в паре десятков шагов и двинулись дальше — к счастью, не в мою сторону. Так близко, что я мог без труда разглядеть их каски и серую полевую форму до мельчайших деталей. Все: портупею, знаки на лацканах, нашивки… чуть ли не гордых кайзеровских орлов на пуговицах.

Солдаты с плечистым офицером во главе шли цепью: как положено — неторопливо, с винтовками наизготовку. Один повернулся и посмотрел прямо на меня. Пялился несколько секунд, за которые я успел нашарить под пиджаком “парабеллум” и вцепиться в ребристую рукоять так, что заболели пальцы.

Не заметил — но все равно расклад получался так себе: пистолет без запасного магазина, жалкие остатки родовой магии и две чудом уцелевшие руки. Против целого отряда с собаками и наверняка еще и парой-тройкой Одаренных чинов. Я насчитал полтора десятка немцев, но за ними из пелены дыма шагали следующие. Солдаты навреняка обходили “Петра Великого” с обеих сторон. Искали выживших, но, судя по звукам, пока еще никого не нашли. То ли из всех пассажиров и команды уцелел я один, то ли остальные лежали без сознания, то ли…

Мои мрачные размышления прервал женский крик. Сдавленный и негромкий, хоть раздался он не так уж и далеко — откуда-то со стороны гондолы. Разглядеть я толком ничего не мог — мешал густой дым — зато узнал голос Гижицкой. Ее сиятельство ругалась и, похоже, еще и закатала кому-то звонкую пощечину — значит, пребывала в достаточно добром здравии. Вряд ли ей угрожало что-то серьезнее плена. А мне определенно стоило отсидеться за уютным кустом, восстановить силы и не геройствовать без надобности.

Никаких иллюзий на счет собственной способности в одиночку перебить чуть ли не роту вооруженных до зубов солдат у меня, разумеется, не было.

Нет.

Ни в коем случае.

— Да твою ж… матушку, Горчаков, — тоскливо выдохнул я.

И, скрючившись в три погибели, заковылял на шум. Ветер дул в спину и все еще нагонял дым, так что собаки вряд ли бы меня почуяли — но какой-нибудь солдат вполне мог оказаться достаточно глазастым, чтобы заметить колыхание травы и разглядеть среди густой зелени мою спину.

И все же пока что все шло хорошо: я удачно проскочил вторую цепь немцев, разминувшись с крайним буквально на десяток шагов — и направился дальше. Гижицкая больше не кричала, но зато и дым на отдалении от “Петра Великого” понемногу рассеивался — и я кое-как разглядел мелькавшую впереди белую блузку. А за ней и саму графиню, и ее конвоиров.

Гижицкую вели трое: парочка похожих, как близнецы, высоких молодых парней и третий — чуть пониже и заметно потолще. Скорее всего, офицер с “глушилкой”… а может и без нее — сил сопротивляться у пленницы явно не осталось никаких. Графиня истратила все на крики, и теперь покорно плелась между двух солдат, едва переставляя ноги.

Несколько минут я крался за ними, постепенно нагоняя и забирая чуть вправо, где траву еще не успели затоптать. Пока не увидел в сотне метров впереди машины — крыши, возвышавшиеся над полем, и знак.

Значит, дорога уже близко. А возле нее наверняка пасется еще десяток немцев, если не больше.

И шанса лучше уже не будет.

Толком не соображая, что делаю, я ускорил шаг, на ходу собирая все доступные крохи родовой магии. Ее отчаянно не хватало — только на Ход или что-нибудь способное хоть немного унять боль и шум в голове. И я свой выбор сделал.

В висках и отбитой спине стрельнуло так, что я едва не рухнул — зато теперь измученное тело двигалось куда быстрее. Я следовал за солдатами, пригибаясь и стараясь ступать неслышно, и когда между нами оставалось уже всего несколько шагов — прыгнул.

Офицер не успел обернуться. Наверное, он вообще не понял, что произошло — до того самого момента, как рукоять “парабеллума” врезалась ему в висок. Хруст треснувшей кости еще отдавался в локте — а я уже уже двигался дальше. Схватил за плечо шагавшего справа от Гижицкой конвоира и дернул на себя.

Парень оказался не из задохликов: плечистый, мощный и тяжелее меня килограмм на двадцать — развернуть его толком не вышло. Пришлось бить, как попало: снизу вверх, под челюсть затвором пистолета. Удар получился чуть смазанный, зато сильный. Зубы клацнули так, что слышно было, наверное, даже у “Петра Великого”, а “парабеллум” больно рванул запястье и отлетел куда-то в сторону.

И это меня в каком-то смысле выручило, когда третий конвоир швырнул Гижицкую на землю и сдернул с плеча винтовку. Будь в руках оружие, я непременно всадил бы в парня пару пуль, поставив на уши всех солдат в округе — а так пришлось импровизировать. Коротко выдохнув, я шагнул вбок, перехватил уже нацеленный в меня ствол и рванул на себя, одновременно выбрасывая вперед локоть.

Удар пришелся точно в зубы, и конвоир рухнул, как подкошенный. Крикнуть у него так и не вышло, а неразборчивое мычание я быстро оборвал, впечатав бедняге в горло приклад его же собственной винтовки.

— Вы в порядке? — негромко поинтересовался я, протягивая руку.

То ли от страха, то ли от самой обычной усталости Гижицкая не произнесла ни слова — только отчаянно закивала. Вид у нее был, конечно, помятый, но серьезно навредить драгоценной пленнице солдаты не успели, да и вряд ли желали. Так что я взял ее за руку и потащил за собой — подальше и от дороги с машинами, и от горящего “Петра Великого” и уж тем более от оставшихся в траве бездыханных тел. Ничего похожего на укрытие поблизости не имелось, так что мы направились прямо к темневшим в четверти километра деревьям.

— Пригнитесь, графиня. — Я закинул на плечо трофейную винтовку. — Едва ли нам стоит попадаться им на глаза.

Впрочем, бояться быть обнаруженными, пожалуй, уже не стоило: за последние четверть часа солнце успело наполовину скрыться за лесом, и поле с рухнувшим дирижаблем понемногу погружалось в темноту. Конечно, уже скоро собаки или солдаты обнаружат тела конвоиров, но уж точно не раньше, чем обшарят каждый обломок “Петра Великого” до единого.

На мгновение внутри шевельнулось что-то подозрительно похожее на стыд, но я тут же отогнал бесполезное чувство: если кто-то еще из делегации и команды и уцелел, помочь им мы было уже не в моей власти. Мне и так повезло выручить Гижицкую — и второй раз подобная удача едва ли повториться.

Лучше уж позаботиться о той, что сейчас рядом.

Выглядела ее сиятельство не так уж и паршиво — каким-то немыслимым образом ей явно досталось при крушении дирижабля куда меньше, чем мне самому. Впрочем, и опыта в подобных передрягах у нее тоже наверняка имелось немного. Она так и не удосужилась ни поблагодарить за чудесное и героическое спасение, ни вообще сказать хоть слова — только брела молча, сжимая мою руку холодными пальчиками. Вдвое медленее, чем мне бы хотелось, и я уже хотел было велеть ей выкинуть к чертовой матери совершенно не предназначенные для ходьбы по полю туфли, но передумал: даже самая бесполезная обувь все-таки куда лучше, чем шагать босиком.

А нести ее сиятельство на руках я, разумеется, не собирался.

Не знаю, сколько мы так шли — но уж точно не меньше часа. Перевалили через дорогу, погрузились в заросли и сквозь них вышли в лес. Я просто двигался прямо, уводя Гижицкую все дальше и дальше — пока не перестал слышать даже доносившийся издалека лай собак. Наверняка они могли бы отыскать нас по следам, но я надеялся, что дым от горящего топлива отобьет у животных нюх и позволит выиграть время. Пусть немного — но все же достаточно, чтобы перевести дух, подлечить раны, восстановить связь с Источником…

Дальше я пока не загадывал. Какая-то часть меня и вовсе не желала верить, что человек вообще способен уцелеть после такого падения. Тело помаленьку оживало, подпитываясь силой родового Дара, но разум понемногу впадал в оцепенение. К счастью, шагать это не мешало — во всяком случае, пока Гижицкая несколько раз не споткнулась, едва не утянув меня на землю вместе с собой.

Нам определенно стоило сделать привал — но где?

Я замедлил шаг и принялся озираться вокруг, отыскивая в вечернем полумраке что-нибудь хоть отдаленно похожее на укрытие. Ночевать под открытым небом желания не было никакого: местная осень казалась чуть дружелюбнее петербургской, но все же не настолько, чтобы спать на траве. Так что я просто глазел по сторонам.

И еще через четверть часа нам, наконец, повезло: прошагав немного в гору, мы буквально наткнулись на какой-то древний сарай. Ветхий и настолько крохотный, что я едва не проглядел его в подступающей темноте. Помогла Гижицкая: дернула меня за руку, указала на покосившуюся крышу за деревьями и пробормотала что-то себе под нос. Недовольно, устало и одновременно настолько жалобно, что я сразу понял — дальше ее сиятельство не сделает и шагу.

Впрочем, особого выбора у нас все равно не было… разве что повернуть обратно, сдаться и рассчитывать на немецкое радушие. Делать я этого, разумеется, не собирался — так что пришлось кое-как сдвинуть с закисших петель хрупкую дверь и зайти.

Внутри сарай оказался куда уютнее, чем снаружи — во всяком случае, хотя бы не прогнил насквозь. Пол под ногами скрипел, но не проваливался, а дырявая крыша все-таки пока еще могла защитить и от дождя, и от ветра, и от ночного холода. Наверняка нам с Гижицкой предстояло изрядно померзнуть — но уж лучше делать это на слежавшемся и чуть влажном сене, чем там, в лесу.

Запах, конечно, оставлял желать лучшего — и все же бесформенная куча в углу хотя бы отдаленно напоминала постель.

— Устраивайтесь, ваше сиятельство. Лучшего места для отдыха мы сегодня не найдем.

Если бы кто-нибудь еще день назад сказал мне, что я увижу блестящую графиню Гижицкую, спящую в сарае на подгнившем сене, которым побрезговала бы даже самая голодная корова — я рассмеялся бы ему в лицо. Но сегодня… сегодня ее сиятельство явно не собиралась привередничать и тут же плюхнулась на указанное место.

— А вы князь? — негромко проговорила она. — Вам ведь тоже нужно отдохнуть.

Странно. За всю дорогу она не произнесла ни слова — а теперь вдруг заговорила. Да еще и о моей скромной персоне.

— Потом… Может быть. — Я махнул рукой и уселся на обрубок здоровенного бревна справа от двери. — Нас могут искать.

Гижицкая явно собиралась спорить — и даже пробормотала в ответ что-то сердитое перед тем, как затихла. И через несколько мгновений со стороны кучи с сеном доносилось только мерное посапывание. Подумав, я стащил с плеч пиджак и укрыл графине плечи. И, уже возвращаясь на пост у двери, вдруг поймал себя на странной мысли.

А ведь все это уже было. Я, спасенная девчонка, погоня, полуразрушенное здание, сквозь крышу которого просвечивало чужое небо… даже винтовка на коленях. И пусть тогда все закончилось так себе — я хотя бы знал, что делать.

Знаю и сейчас. Более или менее. Где-то на задворках моего измученного сознания прятался самый настоящий эксперт по выживанию. Нет, ничего похожего на план мы еще не успели придумать — но непременно придумаем. Впереди еще целая ночь, а мне… нам обоим приходилось выбираться и не из таких передряг. В этом мире, в том или еще черт знает где.

И от этого я ощущал себя… нет, не в своей тарелке, конечно же.

Просто привычно.