Глава 3

Как-то проблемы маляра-дворянина меня внезапно перестали беспокоить. Вскочил, накинул на голое тело халат, и рванул из спальни, успев лишь крикнуть Агнесс, чтобы к окнам не совалась и вообще, никуда не выходила. Только выбежал, как не обутая до конца правая домашняя туфля слетела с ноги, и отправилась по коридору в автономное путешествие. К счастью, в том же направлении, куда я собирался двигаться. Слегка прихрамывая, догнал обувь возле лестницы.

— Осторожно, ваше сиятельство! — предупредил меня лакей, стоящий у парадной двери. — Здесь осколки!

Вот же… нехорошие люди. Расколотили витринное стекло. А на улице, кстати, почти начало марта. После полуночи весну ожидаем. С вечера мороз шестнадцать градусов, плюс ветер с порывами до десяти метров в секунду. Выстудит мне дом такая дыра! Невинные рыбки могут пострадать! За клоунов порву на британский флаг!

— Немедленно закрыть окно! — начал я отдавать распоряжения, будто без меня никто до такого не додумался. — Где стреляли?

— На улице, ваше сиятельство. Наверное, охрана.

— Что случилось? — спросила Агнесс, выглянув с лестницы.

— Окно разбили. Ты что здесь делаешь? Сказал ведь, никуда не ходить!

Дверь открылась, и у нас появились новые действующие лица: два охранника и неизвестное существо женского пола, которое они тащили за руки. Существо плакало и ругалось одновременно.

— Вот! Злодейка! — доложил один из носильщиков. — Стреляла, что-то в окно бросила. С дружками. Мы кричать. Они стрельнули, и мы! Как бы не наповал, ваше сиятельство!

Насчет последнего утверждения я бы поспорил. Мы с Гюйгенсом это вопрос обсуждали, и решили вооружить охрану древними револьверами «Смит и Вессон, модель номер раз» двадцать второго калибра. Звук достаточно громкий, подранить можно, а насмерть… Скажем так, самоубийцам я бы это изделие не рекомендовал, может не получиться.

— Если ругается, значит, жива.

Доказывая мою правоту, дамочка подняла голову и я увидел, что к нам пожаловала милашка. Белокурая, носик пуговкой, густые ресницы с капельками слез.

— Господи, она же ранена! Совсем молоденькая! — побежала вниз Агнесс, да так быстро, что я не успел ее задержать.

С «милашки» и правда капала кровь на паркет.

— Осторожно, ваше сиятельство, у нее револьвер! — вспомнил охранник.

Впрочем, оказалось, что нет. Свое оружие юная террористка выронила, и его поднял коллега бестолкового стражника. Хорошо, хоть кто-то обучен зачаткам мышления.

— У нее кровь идет! Надо перевязать! — продолжила хлопотать Агнесс.

— В полиции перевяжут, — сказал я. — Вызвали уже?

— Так точно, ваше сиятельство! — доложил дворецкий. — Сразу послал Вовку к околоточному.

— Как «в полиции»? — возмутилась супруга. — Посмотри на нее, Женя! Она же девочка совсем, ей, может, лет семнадцать всего! И ты хочешь ее… в тюрьму? На каторгу? Ты не посмеешь!

— Еще как посмею! Сегодня они камень в окно кинули, с охраной перестреливались. Завтра тебе в карету бомбу отправят. И буду я собирать ошметки для закрытого гроба.

Я перешел на повышенный тон, сбежавшиеся слуги попятились. Кое-кто даже и вовсе исчез из поля зрения.

— Пожалуйста! Ради меня!

Так, мне самому надо срочно отсюда подальше. Намечаются еще одни слезы. Первая пошла, вернее, покатилась по щеке. Агнесс шмыгнула носом и в дополнение ко всему у нее скривился ротик. Блин, точно рыдать собралась. А потом что будет, даже представить страшно. Нет уж, мне семейное счастье дороже какой-то раненой засранки. Ладно, побуду каблуком.

— Так, Максим, — сказал я дворецкому. — В флигель ее перенесите. В смотровую. Следы убрать. Выполнять.

— Сию минуту, ваше сиятельство.

Наверное, не стоит препятствовать усилиям жены по муштре прислуги. Вот результаты, уже, как говорится, на лице. Приказали — сделал, и ни тени сомнения во взгляде.

— Где начальник смены охраны?

— Я, вашсиясь! Горобец Никита!

— Полиции скажешь, стрельба случилась потому… — ничего ценного мне в голову не приходило. Не врать же, что стрелял ночью из ружья а-ля Никса по воронам.

Тут с наганом в правой руке в вестибюле появился Жиган.

— Что случилось-то? Слышу, пальба. Ноги в руки, и скорее на помощь!

— Да вот, стекло разбили, — я подошел к окну, поднял из осколков кирпич, к которому была привязана записка. «Смерть сатрапамъ!»

Жиган порасспрашивал моих секьюрити, и почти сразу начал отдавать указания.

— Тебя как зовут? — спросил он того охранника, который догадался поднять револьвер злодейки.

— Василий Мустафаев! — вытянулся тот.

— Молодца!. Хорошо службу несете. Запоминай! Василий разрядил револьвер, а потом еще и разбил окно. Полицейским налить по чарке и выдать по рублю за беспокойство.

Я согласно кивнул, покопался в карманах. Ага, портмоне в домашнем халате, наспех натянутом, я носить еще не привык.

— Жиган, будь добр, расплатись из своих, я утром отдам.

Ну и всё, мне здесь делать нечего. И уж точно не с полицией общаться. Не по чину для них князя и превосходительство беспокоить. Даже причину придумывать не надо — скажет тот же Максим, который дворецким у меня, что некогда барину, вот и весь разговор.

Пойду спасать семейное счастье. Оденусь сначала только, а то негоже в халате и тапочках медицинскую помощь оказывать. А жены нет. Помчалась опекать террористку в неглиже. Ничего, сейчас доберусь до места основных событий, быстро порядок наведу.

В флигеле собралась кабы не половина обитателей дома. Этих я моментально разогнал, оставив только парочку делегатов связи: мало ли что понадобится, будет кого послать. Из своей комнаты выглядывал Семашко. Секретное лекарство пошло на пользу, завтра у нас запланирован контрольный снимок. Выздоровел, можно сказать.

— Николай, в смотровую, будете ассистировать.

— Я тоже могу! — вспомнила свое медицинское прошлое жена.

— Конечно, сейчас оденешься и сможешь приказать поставить самовар.

Агнесс обиженно фыркнула, но не ответила ничего, ушла.

— Кто это, Евгений Александрович? — спросил Семашко, закрывая за собой дверь в смотровую.

— Ваша в некотором роде коллега. Юная террористка в компании со сбежавшими дружками разбила окно и покушалась тем самым на жизнь ни в чем не повинных рыбок. В вашем любимом аквариуме — свою злость на «каблучество» я решил излить на Семашко, пусть тоже страдает. — Зачем-то еще из револьвера палить начала. Охрана ее подстрелила, и вот мы здесь. Куда хоть ранили, мадемуазель?

Я подошел к кушетке, попытался заглянуть в лицо «милашке». Отворачивается!

— В… спину… — глухо ответила злодейка.

А как тут еще ответить? Рана, судя по дыре в одежде, чуть ниже указанной локации.

— Николай, помогите ей раздеться, я пока руки помою. Посмотрим, где находится спина по мнению нынешней молодежи.

— Я не буду раздеваться перед мужчинами! — запыхтела раненая.

— Вы где здесь мужчин увидели? — удивился я. — Мы — медицинские работники. Врач и, скажем, почти врач. Чуток не доучился. Ничего нового для себя увидеть не ожидаем. Николай, я жду.

Семашко наконец начал стаскивать с девчонки пальтишко. Для чего пришлось ее пошевелить. Естественно, радости это раненой не принесло. Застонала, выругалась.

— Вы, если не умеете, не беритесь, — не выдержал я издевательства над обсценной лексикой. — С таким ударением этого ругательства не существует. Лучше уж выражайте эмоции междометиями.

— Больно же! — крикнула девица.

— Терпите. Мой помощник почти закончил. Вот, отлично. В угол бросайте, Николай. Ботинки снимайте, нечего тут грязь развозить. Тоже на выброс только. Так, теперь платье вверх поднимаем…

— Как же вам не стыдно! — запричитала террористка.

— А каким образом мне вам помощь оказывать? — удивился я. — Наощупь?

Открылась дверь, я оглянулся. Агнесс пришла.

— Дорогая, не поможешь раздеться своей протеже? А то ей не нравится, что это делает Николай.

Жена вздохнула, и одним движением задрала девице платье вместе с нижней юбкой наверх. Ну вот, теперь точно понятно, куда девчонке прилетело.

— Разрезайте панталоны, — безадресно указал я.

На свет начала появляться белая попка. Сейчас ее высокопарно называют афедроном.

— Готово, — через минуту сообщила жена, предоставив мне для осмотра худосочные телеса революционерки.

— Ну вот, Николай, полюбуйтесь, до чего доводит экстремизм. Ваша коллега получила боевое, скажем так, ранение, прямо в левую ягодицу.

— Я всегда выступал только за ненасильственные методы! — вспылил Семашко.

— Ага, конечно. Сегодня прокламации раздаем, завтра для революции банковскую карету ограбим. Ну там попутно казачков прибьем, но прислужников кровавого режима не жалко.

А послезавтра малолетних детей в подвале пристрелим, а то они не от тех родились — эту мысль я уже озвучивать вслух не стал.

— Вы нашего товарища на каторгу отправили! — подала вдруг голос террористка.

— Это Винокурова, что ли?! — удивился я.

— Его! А он доктором от бога был, бедняков бесплатно лечил, стольких людей спас.

— Ваш Винокуров брата зарезал! За это и отправился на Сахалин. И я так понимаю, по дороге сбежал и даже успел вам телеграммку послать, не так ли?

Террористка отвернулась, тихо буркнула — Это все ложь! Провокации охранки. Брата он не убивал!

— Ладно, это все лирика, — пожал плечами я. — Вас там не было.

Вот сейчас все брошу и займусь тем, чтобы распропагандировать эту дуру. Оно мне надо?

— Итак, что мы видим? — я повернулся к Николаю.

— Пулевое ранение в нижний латеральный квадрант левой ягодичной области — тяжело вздохнул Семашко — Ближе к границе с медиальным. Ранение неглубокое, пуля визуализируется непосредственно в раневом канале.

— Ваши действия?

— Удаление инородного тела из раны, обработка антисептиком, повязка…

— Садитесь, двойка вам. По стобалльной системе оценки. Очень скоро вы после таких действий получите гнойное воспаление и вынуждены будете удалить довольно большой объем тканей. И тем самым доведете пациентку до инвалидности. Или похороните ее, это как повезет. Что забыли, товарищ революционер?

— Первичную хирургическую обработку раны, — обиженно пробормотал мой помощник.

— Кстати, вспомните топографию этой области, и сообщите нашей гостье… Как вас зовут, юная любительница пострелять ночью по сатрапам?

— Я вам не скажу! — очевидно, новость о несерьезности ранения придала девчонке храбрости.

— Вот ведь фантазерами были ваши родители. Сообщите госпоже Явамнескажу, что ее ожидало бы, будь у охранника револьвер чуть мощнее?

— Ну, возможно повреждение седалищного нерва… наверное…

— И нижней ягодичной артерии заодно. Похоже, топографическую анатомию вы променяли на Маркса, Николай, а? С сегодняшнего дня запрещаю вам читать что угодно, кроме учебников. Вы не забыли, на чем я специализируюсь?

— Помню… Вы — ученик покойного профессора Талля.

— Так вот, в память об Августе Петровиче вы экзамен по топанатомии сдавать будете мне. Пока я знаний даже на двойку не вижу. Их просто нет. Первая попытка — через месяц, тридцать первого марта. Не забудьте напомнить! Мой личный помощник — безграмотный студентишка! До чего я дожил!?

Вот чем его брать надо было! Стыдно парню, стоит красный весь, чуть не плачет. А вот нечего тут дас капиталом дом засорять!

— Я выучу, Евгений Александрович. И сдам. Обещаю.

— А куда же вы денетесь? Чего стоим? Кого ждем? Извлекать пулю из ягодицы я за вас буду?

* * *

Когда закончили, я начал думать: а дальше что делать? Вариант «одеть, обуть, и дать пинка (зачеркнуто) денег на извозчика» я не рассматривал. Таким макаром девица подумает, что ничего страшного в терроризме нет, и можно спокойно стрелять и взрывать направо и налево. Оно понятно, что с таким количеством мозгов она долго не проживет, но там ведь еще друзья-приятели, соратники по борьбе со всем плохим за всё хорошее.

И я решил оставить это дело специалистам. Утром придет Гюйгенс, с ним и подумаем. А пока надо срочно в постельку. Вон, молодая жена зевает уже. Спать, что ли, собралась? Это непорядок!

— Николай, барышне в мышцу морфия. Десять… нет, двадцать миллиграмм.

Сейчас перетащат ее во флигель, нечего ей в смотровой делать. Там в свободную каморку, а до утра за ней Жиган присмотрит, чтобы девчонке никакие фантазии в голову не приходили, даже если очнется. А я — как и намечал, читать повесть про штукатура. Или слесаря? Неважно, мне в мою спальню, а там разберусь.

Снилась мне кафедра туберкулеза. Старое здание, толстые стены, большие окна. Много стендов со всякими напоминалками, изготовленными еще в докомпьютерную эру, от руки. Я понимаю, что к занятию не готовился, учебник не взял, а потому лихорадочно читаю про милиарный туберкулез. Картиночки, рентгенограммы, видно, что студенты за зачет старались. Я дохожу до слова «Лечение», написанного зеленым шрифтом с виньеточками. Вот, сейчас узнаю! Но кто-то меня отталкивает, и текст проносится перед глазами скоростным поездом. Ничего не запомнил. Да что ж ты! Я возвращаюсь к стенду, но там уже не про болезнь, а «В. И. Ленин о борьбе с туберкулезом». И рядом с изображением калмыка портрет Николая, тот, хрестоматийный, сидящего в кресле солидного дядьки с бородкой, три четверти. Семашко вдруг поворачивается и протягивает мне книгу, подмигивая. «Das Kapital».

Чтоб ты обосрался со своим Марксом! — успеваю подумать я, и просыпаюсь. Весь разбитый, измученный…

Пять утра, а на желание поспать — ни намека даже. Агнесс посапывает рядом, закутавшись в одеяло. Разбудить ее сейчас? Нет, пускай спит, утренний сон — самый полезный. Пойду-ка я в зимний сад, посижу. Может, сон в руку? Удастся вспомнить, что там на стенде было написано? Сейчас бы, как тогда, когда лекцию про пенициллин записывал, но Ли на все мои подкаты отвечал одно и то же: ты оттуда не вернешься.

Свежо в зимнем саду. Агнесс решила, что начнет заниматься посадками и облагораживанием ближе к лету. А сейчас вокруг пусто и спокойно. Сделал короткий комплекс упражнений, так, кровь только погонять, и сел на циновку. Если правильно дышать и очистить мысли от мусора, то неудобства от жесткого сиденья никакого не ощущаешь. Вот примерно как тот махатма на картине Рериха, парящий в воздухе над снегом.

Хорошо стало, спокойно, и вроде как даже опять тот коридор из сна увидеть удалось. Но сколько я ни блудил вдоль стендов, искал формулу лекарства, ничего не получалось. Одни размытые пятна. И уходящий вдаль проход, без конца. Только когда я возвращался, вдруг прогремел гром.

Открыл глаза. В трех шагах стоял Гюйгенс и что-то мне говорил наклонившись. Я проморгался, медленно встал. Получается, Андрей Михайлович выкинул меня из медитации. Может, стоит еще раз попробовать чуть позже?

— Здравствуйте, Евгений Александрович. Извините, кажется, я вас потревожил.

— Который час?

Гюйгенс достал часы из жилетки, открыл крышку.

— Семь тридцать.

Ого, сколько я медитировал. И ничего! Прямо злость взяла.

— Ничего, значит, судьба такая, — ответил я, вставая и отряхивая колени. — Что у вас?

— По ночному происшествию хочу доложить, — Андрей Михайлович достал записную книжку.

— Уже успели? Когда хоть?

— Успел. Там много усилий прилагать не пришлось.

— Надеюсь, вы…

— Евгений Александрович! — слегка обиженно замахал руками Гюйгенс. — Физическое воздействие, это для тех, кто работать не умеет. Бывают, конечно, всякие ситуации, когда на разговоры времени нет, в бомбе фитиль тлеет, но это не такой случай. Прекраснодушная, извините, дурочка, своего там ничего нет в голове. Пушечное мясо, как выражаются армейские. Шадрина Екатерина Харитонова, восемнадцать лет, из мещан. Прибыла к нам три дня назад из Саратова. А вот спутник ее гораздо интереснее. Некто Аргунов, Андрей Александрович, тридцать лет, из дворян. Руководитель… сейчас, название… вот, «Северный союз социалистов-революционеров». В настоящее время переезжают из провинции в обе столицы. Так сказать, дар провинции столицам. Революционный.

— Адреса, состав?

— Всё есть, — помахал блокнотом Гюйгенс. — Девчонка от скуки подслушивала беседы старших товарищей. Она, оказывается, влюблена в этого Аргунова.

Ну, понятно. Такое у революционеров сплошь да рядом. Еще и спят с малолетками.

— Немедленно телефонируйте Зубатову. Всех ему отдавайте, пусть забирает.

А ведь у Сергея Васильевича передо мной должок теперь.

— А Шадрина? Говорят, Агнесса Григорьевна очень за нее переживала. Будет ли удобно…

— Подлечить, и в Знаменское. Пусть отрабатывает стоимость выбитого во дворце стекла по минимальной ставке. И объясните, что дорогие товарищи обязательно узнают, кто их всех выдал, если будет вести себя недостойно.

— Пугну. Привычное дело. Можно и расписочку взять.

— Ни в коем случае! Мы же не Охранка… Кстати, нельзя ли у вас один листочек, и карандаш? Мне срочно, пока не забыл.

— Пожалуйста.

Поднимаясь по лестнице, я еще раз посмотрел на то, что записал минуту назад. Изониазид. А как его все-таки делают?