Глава 13

Новый год вышел просто ударным. В буквальном и переносном смысле. Сначала мы с Викторией поехали кататься по городу, остановились на Красной площади. Елка у Спасской башни была украшена разноцветными игрушками, гирляндами и свечами. Веселые поддатые москвичи, мягкий пушистый снег, радостные лица… Все это создавало неповторимую атмосферу праздника. Мы отлично провели время, играя в снежки и катаясь на санках с ледяных горок, которые были сделаны рядом с елкой.

Затем отправились в ресторан «Славянский базар», на Никольскую. Сам бы я подумал раз двадцать, прежде чем идти в такое место, но ставший моим ангелом-хранителем Пороховщиков сам предложил мне поход туда. Что стоит владельцу устроить хороший ужин для своего знакомого? Особенно если вместе с ним участвовал в уличной ампутации нижней конечности?

— Даже слышать не хочу отказ, дорогой Евгений Александрович! — заявил он. — Скажете метрдотелю свою фамилию, все устроят в лучшем виде! Это мое поздравление вам на новый год!

Мы и пошли. Решили наплевать на возможные пересуды. Меня они как-то не очень тревожат, но дама… даже настояла. Напомнила, что в кофейню мы уже вместе ходили, и дегтем после этого ворота никто не мазал. Вике я о презенте от Александра Александровича не рассказывал, и она вместе со мной слегка уронила нижнюю челюсть, глядя на чугунные столбы, помост со всякими финтифлюшками, хрустальные люстры, золоченые ручки и прочие изыски. Сюда и вправду как в музей ходят. Есть на что посмотреть: официанты во фраках, метрдотель в мундире похлеще генеральского, публика в дорогих туалетах, посуда будто из королевского дворца… Красота!

Пароль сработал, и нас провели к столику, расположенному хоть и не в центре зала, но близко к нему. Я поначалу почувствовал себя слегка не в своей тарелке, костюмчик… не Бриони, короче. Без заплаток, но простой. А потом подумал: а с какой радости меня должно волновать мнение каких-то расфуфыренных тузов, которых я даже не знаю? Спину попрямее, взгляд поувереннее — и вперед.

Меню… Ну что сказать о многостраничном произведении каллиграфического искусства на мелованной бумаге? Хочется читать и читать. Но выбрать из этого великолепия затруднялись. Я решил всё просто: велел стоящему в полупоклоне официанту нести что повкуснее, и две порции. Вот нам и принесли сборную солянку на первое, скоблянку на второе, осетрину в сметане, расстегаи с грибной икрой и тартины с телячьим мозгом (удивительно вкусная, как оказалось, штука). И еще кучу всякого добра. Из напитков скромно взяли бутылочку шампанского. От «журавлей» (коньяка в пафосном графине, который потом выдавался гостю на память) отказались.

Поначалу я на все это гастрономическое безумство смотрел с опаской: как по мне, никакой мезим с этим справиться не поможет. Тем более что его и нет еще. Но мы потом втянулись. Начали с горячих закусок, отдали дань холодным, салатам, после чего плавно перешли к первым и вторым блюдам. И запивали это добро игристым вином из провинции Шампань.

— Ты очень необычный человек! — От шипучки девушка раскраснелась, достала веер, принялась им обмахиваться.

Тут-то я и понял хитрую прическу Талль, из которой было специально выпущено несколько прядей. Натуральная женская магия: нас все разглядывали, любуясь красотой Виктории.

— Давай провожать уходящий год! — Я подозвал официанта, попросил еще бутылку «Вдовы Клико». — У нас у обоих было много плохого, пусть все останется в прошлом. Возьмем в новый год только хорошее!

Виктория слегка опьянела, попросила отменить заказ со второй «Вдовой». Посмешил ее анекдотом про то, как Клико, наблюдая разграбление погреба казаками во время войны с Наполеоном, заметила, что «сейчас они не платят, но обязательно заплатят потом». Так и случилось: шампанское Клико стало одним из самых популярных напитков в России. Винодельня нынче получает огромные доходы.

После ресторана Талль захотела пройтись к Большому театру, посмотреть на аристократов, что собираются на новогодний бал. Попасть туда было главной мечтой девушки.

— Слушай, ну зачем тебе эта ярмарка тщеславия? — Мне совсем не хотелось изображать из себя массовку перед входом в театр. — Наряды ты все равно не увидишь, они под шубами. Хочешь толкаться с извозчиками?

С трудом, но убедил девушку отказаться от затеи: пришлось пообещать достать приглашение на следующий год. А себе я поставил в памяти галочку: надо будет разучить все эти вальсы, польки и мазурки. С письмом я худо-бедно начал справляться, в роль врача тоже, считай, вжился. Осталось научиться танцевать и фехтовать.

Уже на выходе из ресторана случился паршивый инцидент. В дверях пьяное бородатое мурло в черном длиннополом сюртуке толкнуло Вику. Я пропускал девушку вперед, а навстречу перло, покачиваясь, это уродство в шляпе. Еще и матерно ругаясь.

Я успел подхватить ахнувшую девушку, а сам поставил подножку бородачу. Который даже и не думал останавливаться.

— Епифаний Кузьмич, как же так?! — К громко упавшему мужику бросился швейцар с улицы, я помог утвердиться на ногах бледной Вике.

— Меня?! Купца первой сотни?! — Бородач встал, протянул ко мне свои лапища. Он был меня выше на голову, да и в плечах был пошире.

И вот тут-то и пригодились уроки ушу. Я дал себя схватить за отворот пиджака, подтянуть ближе к воняющей сивухой роже, после чего резко ударил по ушам. Ладошками-лодочками. Это произвело ошеломляющий эффект на купца. Он схватился за голову, присел.

— Женя, не надо! — Вика схватила меня за руку.

Черт, как не вовремя. Пришлось добивать пьяницу прямым ударом ноги в лицо. С выносом колена, все как учил Ли Хуан. В спине что-то хрустнуло, я уже приготовился к уколу боли, но нет. Все прошло удачно. Мой штиблет всей поверхностью вошел в лицо Епифания, того отбросило назад, на руки подбежавших официантов.

Шум, гам, суета. Из зала начали выглядывать гости ресторана, выбежало еще несколько официантов.

— Полицию вызывать будем? — Я повернулся к невысокому лысому метрдотелю, что стоял ни жив ни мертв рядом с гардеробом. Он открывал рот, порываясь что-то сказать, потом закрывал его.

— Я так и думал, что не будем.

Официанты тем временем удерживали качающегося купца, прикладывая к его окровавленному лицу белые полотенца-ручники. Похоже, я сломал ему нос.

— С наступающим вас! — Я подхватил впавшую в ступор Талль под руку, повел к двери.

Девушка механически переставляла ноги, то и дело поскальзываясь на мостовой. Пришлось крепко ее держать под руку. Извозчика брать не стал, надо было выработать выплеснувшийся в кровь адреналин прогулкой, тем более что возле Александровского сада все выглядело чудо как хорошо, опять шел небольшой снежок, окна пестрели звездочками изморози.

— Как… как ты мог ударить этого господина?! — Вика наконец пришла в себя.

— Он толкнул тебя, — пожал я плечами. — Как, скажи на милость, мне надо было защитить твою честь? На дуэль вызвать этого пьяного купчишку? Не господин он, быдло!

— Ну почему же сразу на дуэль?

Вика задумалась. Потом потрогала мои руки, помяла ладони:

— Это тебя китайцы научили? Я чувствую, что есть мозоли на костяшках.

— Это я бью на занятиях по мешку.

А еще по макиваре, набиваю ребра ладоней на специальной деревяшке. Впрочем, Вике знать все детали не обязательно.

— Я тоже хочу заниматься этим твоим ушу!

— Оно не мое.

Я задумался. Эмансипация в мире набирала обороты, женщинам дозволяется все больше и больше. Но махать ногами в каретном сарае? Нет, точно не поймут.

— Посмотри на мои руки еще раз. — Я показал ладони с синяками. — А ведь я хирург! Для меня пальцы — это все. А еще синяки по всему телу, ушибы и растяжения. Это из легкого. Возможны переломы.

— Зачем же это тебе? — ужаснулась Вика. — Тебе надо беречь руки!

— Мне тебя надо беречь. — Я кивнул назад, в сторону «Славянского базара».

Вика сильно покраснела, посмотрела на меня влюбленным глазами.

— Ну и себя тоже. Впереди очень тяжелые времена.

— О чем ты?

И что я тут ей могу рассказать? Про неудачную Русско-японскую войну с вишенкой на торте в виде Цусимы? Там погибнет большое количество детей и внуков аристократии. Трещина появится не только между народом и элитой (эта пропасть всегда была в России), а между знатными фамилиями и двором. Николай же, увлекаясь различным спиритизмом и приближая к себе всяких мошенников-распутиных, этот раскол только увеличит.

Про то, что Русско-японскую войну страна проиграет, потеряет Порт-Артур, часть Сахалина, а главное, десятки тысяч солдат и матросов, которые будут убиты, контужены, ранены?.. С фронта домой вернется огромное число покалеченных людей, озлобленных, со сломанной судьбой, которые, как оказалось, еще и дома никому не нужны.

Про революцию пятого года? Вот тут, прямо на московских улицах, по которым мы идем, будут стоять баррикады, литься кровь. Ведь сейчас идут последние годы спокойной жизни. Старт падению в пропасть даст Ходынка. В народе будут шептаться, что царь-то так себе, пока возят на ломовиках тысячи погибших, Николай танцует на балу у французского посла. Ах, он же с черным бантом танцует! Ну, это, конечно, все меняет. Потом эстафету примет Первая мировая с революцией. Тут, как говорится, уже без комментариев.

Что тут можно сделать, чтобы самому не сгинуть и близких людей спасти? Заниматься кунг-фу и побить всех злодеев? Не смешно. Глобальные общественные процессы перемалывают в труху целые нации. Уехать? Куда? В Австралию? Какие же капиталы надо иметь, чтобы устроиться в чужом обществе, встроиться в него, не дать себя сожрать местным акулам капитализма? Считай, вторую жизнь надо начинать. А по моей личной истории, так и вовсе третью.

— Ты готовишь хорошо?

— Прости, что?

— Ну вас же в пансионе учили готовить?

— Учили. Но мы только что говорили о тяжелых временах… — Вика даже остановилось, заглянула мне в лицо, мол, все ли со мной нормально?

— Есть способ их облегчить. Тяжелые времена.

— Какой?

Я оглянулся, разглядывая местность. Хитрюга Талль, пока я вещал о судьбах мира, потихонечку развернула меня и по Моховой почти подвела меня к Большому театру.

— Морковный суп.

Вика приложила ладошку мне ко лбу.

— Вот не пойму с холода, жар у тебя есть или нет?

— В архиве твоего папы есть старое письмо, — я убрал руку от лба. — Успокойся, жара нет, я не сошел с ума. От земского доктора Гладышева из Тамбовской губернии. Он утверждает, что если отварить полтора фунта моркови девяносто минут, потом протереть ее в пюре, добавить три грамма соли и залить все кипятком, то такой суп лечит диарею. В том числе у холерных.

— Ты шутишь? Простой суп?

— Да. Если это правда, а проверить действие легко, то это большое подспорье врачам, что работают с болезнями желудочно-кишечного тракта. Понос очень быстро обезвоживает организм, он теряет силы, чтобы сопротивляться бактериям.

Знаменитый суп Эрнста Моро в свое время совершил прямо переворот в лечении диареи. Его использовали вплоть до середины двадцатого века, когда появились эффективные лекарства в таблетках. В каждой больнице на кухне стоял бак с готовым морковным пюре, и как только поступал сложный пациент с поносом, ему первым делом давали тарелку с оранжевой похлебкой.

— Конечно, я смогу сварить такой суп. Прямо сегодня!

О, как загорелась…

— Сегодня не надо, — засмеялся я. — Новый год же…

* * *

Празднование у Таллей стало моим бенефисом. Пока все наливались шампанским, поднимали тосты у елки, слушали, как Виктория играет на пианино вальсы, я работал. Вот буквально упахивался. Сначала поймал Россолимо.

— Григорий Иванович, я вам обещал монографию по лечению травм позвоночника. — Я протянул стопку листов с иллюстрациями. В последний момент я вспомнил про петлю Глиссона и жесткий воротник Шанца на шею. Его вполне можно было сделать из картона, обшив чем-нибудь мягким. Воротник пригодится еще и для травмированных в скорой помощи — так сказать, два в одном.

Заведующий кафедрой внимательно изучил мои рисунки, пробежал глазами текст. Закурил папиросу, начал все перечитывать по второму кругу.

— Это отлично пойдет в журнал «Врач» к Манассеину, — выдал заключение грек. — Хотя нет, он зануда, всю кровь выпьет. Договорюсь в «Практическую медицину» к Герцентшейнуд. Да, так и поступим, там все быстрее опубликуют. Может, уже весной. Я сам выступлю рецензентом, тем более что вы нынче не работаете в университете, и никто слова не скажет.

Ага, это он про конфликт интересов.

— Воротник, воротник… — Россолимо вертел в руках лист с рисунком фиксатора для шейного отдела. — Я слышал, только между нами, Евгений Александрович…

Россолимо подхватил меня под руку, отвел к горящему камину, на столешнице которого стоял кувшин с горячим пуншем. Мы налили по чарочке, чокнулись.

— …разумеется, я знаю, что такое врачебная этика! — заверил я заведующего.

— В Москве был проездом лейб-медик царской семьи профессор Тихомиров. Его величество беспокоится насчет приступов мигрени Александры Федоровны. Уже перепробовали все средства: и компрессы, и мази с лавандой и мятой…

Хм… Значит, Боткин еще не стал лейб-медиком Николая?

— И что же… Вы думаете, тут возможно ущемление какого-то шейного нерва? — заинтересовался я. — А воротник поможет снять это ущемление?

— Почему бы и нет? — пожал плечами грек. — Что мы теряем? Давайте изучим вопрос. Я попробую набрать пациентов с шейными недугами и мигренями, дадим им поносить такой воротник. Как вам в голову-то пришла подобная идея?

— Когда лежишь прикованный к кровати целый день… — Я пожал плечами, сделал грустные глаза.

— Да, да, вы правы, собственная болезнь очень способствует…

— Боль еще больше способствует, — прервал я со смехом Россолимо.

* * *

Второй моей «жертвой» стал Бобров. Сан Алексеичу я притащил обещанную инструкцию по реанимации. Тоже с картинками.

— Проверять гипотезу профессора Талля и статью по итогам писать вам, — развел я руками, стараясь не расплескать пунш. — Боюсь, я сейчас весьма занят частной практикой… На научную работу совсем не остается времени.

— Зря, доктор, очень зря! — попенял мне не вполне трезвый хирург.

Бобров тоже курил без остановки — пиджак был засыпан пеплом. Однако Сан Алексеич сумел собраться, прочитать мои выкладки. Долго чесал в затылке.

— Это надо в «Вестник практической медицины». Но после тщательной проверки. Есть у меня несколько плановых операций…

Бобров достал из внутреннего кармана записную книжку:

— Ага, вот. Голицын двадцатого января, холецистэктомия. Двадцать второго — Стечкин, иссечение грануляции. Вы, сударь мой, заглядывайте к нам в хирургию. Сразу мойтесь и будьте готовы. Я распоряжусь проводить операции в анатомическом театре, предупрежу коллег. Если кто-то соберется умереть, будем пробовать вашу методу. Разумеется, все будет оплачено.

— Не мою методу, профессора Талля.

Бобров покивал:

— Разумеется, мы не забудем о его вкладе!

* * *

Вика на меня обиделась и дулась весь вечер. И надо сказать, я дал этому повод. Болтал нон-стоп с разными медицинскими светилами и светильничками, решал всякие вопросики. А как же внимание, обожание, восхищение? Всем этим окружали девушку другие, включая припершегося на торжество прокурора Хрунова. Емельян как-то сумел раздобыть у вдовы профессора приглашение, заявился с огромным букетом белых оранжерейных роз. Поди высадил на них всю месячную зарплату.

Увидев меня, Хрунов сморщился, но потом расцвел: я вообще не подходил к роялю, где царила Вика, да и жалобные романсы в компании распевать не торопился. А вот Емельян Алексеевич оказался обладателем неплохого баритона. На который он, видимо, возлагал большие надежды. Особенно на песню «Друг мой прелестный». Виктория в муаровом открытом платье, с высокой прической, обаятельной улыбкой с ямочками, от которых просто замирало сердце, и коротышка Емельян. В отличном костюме, но весь такой прилизанный, суетящийся… Нет, не пара ей.

— Барин! — отвлек меня от разглядывания Вики Кузьма.

Моего слугу Елена Константиновна попросила в помощь, и я не смог ей отказать. Предложил даже профинансировать часть расходов на торжественный ужин, которым так хотела блеснуть перед обществом вдова. Но Вика передала мамину благодарность и отказ. Знал бы, что припрется прокурор… Да нет, все равно бы помог.

— Что тебе?

Я осмотрел слугу. А хорош! Подстрижен, бакенбарды укорочены, одет в черный фрак с манишкой. Плюс белые перчатки… Сразу десяток годков скинул.

— Тама вас пересадить хотят. Я видел, как ентот, — Кузьма кивнул на поющего прокурора, — рубль дал Гришке, чтобы, значица, он вашу карточку в конец стола сдвинул.

— Кто такой Гришка?

— Слуга вдовий.

Я задумался.

— Вот что. Дай переложить карточку, а потом, как все соберутся за стол, быстро верни ее обратно. Сможешь?

— Смогу. Сервировку еще не закончили.

* * *

Надо было видеть лицо Хрунова, когда началась рассадка за праздничный стол. Будто лимон съел. Даже Вика, с которой мы оказались рядом, тихо удивилась:

— Емельян Федорович чем-то недоволен?

— «Друг мой прелестный» рассчитывал сидеть на моем месте, — сдал я прокурора с потрохами на ушко девушке. — Сунул рубль слуге, чтобы переложил карточку.

— Ах, как гадко! Но и ты, Евгений, тоже себя вел как бука. Разве трудно было спеть со мной пару романсов? Я живу музыкой, дышу ею!

— Вика, я воспитан в традициях гуманизма. Если я начну петь, это может привести к гибели особо чувствительных персон, а это претит моим убеждениям.

Девушка прыснула, закрыла рот веером. Ну вот, конфликт почти улажен. Впрочем, я свои вокальные данные не проверял: а вдруг я круче Собинова с Шаляпиным вместе взятых? Так я и ни одного романса до конца не знаю. Большей частью и вовсе только первую строчку.

Начались тосты, слуги принялись разносить блюда с разными деликатесами. Народ выпил, закусил, потом опять выпил. Все поглядывали на большие напольные часы. Они отсчитывали последние тридцать минут уходящего года.

— Господа! — внезапно слово взял Бобров. Он достал из внутреннего кармана газету, я увидел название — «Новая жизнь».

— Что же мы не чествуем нашего героя, Евгения Александровича? — Хирург потряс газетой. — Доктор Баталов был на разборе завала на Пречистенке! И спас срочной ампутацией жизнь рабочему. Я сам его осматривал в приемном покое. Это чудо, какая чистая операция, да еще в полевых условиях.

Все присутствующие — человек двадцать — разом посмотрели на меня. А Хрунов «съел второй лимон». Прямо песня!

— Господа, это был просто мой долг врача!

Газета пошла по рукам, мы выпили за клятву Гиппократа, потом — за русских врачей. В голове зашумело, я понял, что пора переходить на половину рюмки. Хоть водка и была тридцатиградусная, да и закусывал я плотно, опьянение постепенно накатывало. Весь вечер я контролировал каждый свой жест, слово, словно разведчик-нелегал в чужой стране. Лишь бы не ляпнуть чего лишнего…

Наконец, часы исполнили двенадцать, гости начали желать друг другу счастливого Нового года.

— Я очень счастлива, что ты появился в моей жизни! — Вика нашла момент и прошептала мне на ухо поздравления.

Потом были еще тосты, новые песни у рояля. Мужчины сели играть в курительной комнате в карты, Елена Константиновна отловила меня у камина, начала выпытывать про успехи Вики во врачебном деле. Разумеется, дал самые лестные рекомендации, ревниво поглядывая, как Хрунов опять пошел в атаку на Викторию с новыми душещипательными романсами.

«Нет, такой хоккей нам не нужен!» — С этим прокурором надо что-то делать. Эту мысль я додумать не успел: с новогодним визитом к вдове пришел Иван Михайлович Сеченов, главная звезда отечественного медицинского небосклона.