Глава 11

Побывать в Питере и не прогуляться по городу? Нет, это совершенно невозможно. Взяв с собой Кузьму, прошелся по магазинам Невского, потом заглянул к Зимнему дворцу, который, неожиданно для меня, привыкшего к бело-изумрудному окрасу, сейчас был выкрашен в светло-коричневый цвет. Николай с семьей тут не живет, предпочитает Царское Село. Прогулялся по набережной, поглазел на кораблики и лодки. Выглянуло солнышко, самые отпетые мальчишки купались на спусках к Неве. На стрелке дошел до воды, потрогал. Нет, еще холодная. Зато рыбачить можно – удильщиков было полно вдоль берега, и улов почти у всех есть. Ершики, плотва, налимчики…

После прогулки по набережной я решил посетить один из знаменитых парков Санкт-Петербурга – Летний сад. Здесь было много фланирующей публики – в основном аристократии, но мне удалось найти тихое место, где я мог посидеть и насладиться красотой природы. Почти. Потому как у Кузьмы внезапно заболели суставы, он начал жаловаться на колени да проситься обратно в десятикомнатную квартиру Склифосовского, где его очень полюбила местная кухарка. Примерно так с центнер весом.

– Ах, какие у нее подовые пироги! – продолжал закатывать глаза Кузьма. – А рулеты…

– Наедайся про запас. Операция послезавтра, еще пару дней мы тут проведем, пока пациент придет в себя, ну а потом домой.

– Может, самим сюда переехать? – закинул удочку слуга. – Какая красота-то вокруг…

– В Москве тоже красиво!

– Это где же?

– Ну хотя бы Кремль, Тверская…

– Даже не сравнить с Невским прошпектом. А храмы тут какие! Исаакиевский собор, да ентот… – Кузьма почесал в затылке. – Церква, что построена в месте убиения дедушки царя.

– Храм Спаса на Крови.

– Точно, она! Это же удивительное дело!

Да… Питер давал Первопрестольной сто очков форы. Спорить было тяжело. Что такое Москва? Это патриархальный купеческий город. Пение петухов по ночам. Запахи домашнего хлеба, хлева. Звон колоколов. Звук дождя по покрытой листами железа крыше. Питер же – гигантские колонны Исаакия, запахи французской выпечки, «ярмарка тщеславия» Невского… Поэтому я быстро свернул дискуссию и поехал в клинику – готовить экс-министра к операции. И надо сказать, Манассеин попил мне крови. А ведь так хорошо все начиналось!

Когда рассказали ему о плане операции, даже не поморщился от обрисованной перспективы несколько месяцев провести с неудобным калоприемником на животе. Мол, ничего, за продление жизни это цена не очень высокая. Но потом Николай Васильевич проговорился пациенту, что в клинике «Русского медика» работает женщина. Почти врачом. И что она ничуть не уступает мужчинам – это он пересказал наш с ним разговор. Тут-то у чиновника и подгорело. Кривясь от боли, начал выговаривать мне за нарушение врачебных уставов. Ну и гнать прочий дремучий патриархат. Ну я выдержал, ответил резко:

– Если не замолчите и не дадите делать мне мою работу…

– Что же?! Сбежите?

– Хуже. Вызову Викторию Августовну срочной телеграммой и предложу ей ассистировать на вашей операции.

Надо было видеть лицо экс-министра. И Склифосовского, который пришел под конец наших разборок.

– Николай Авксентьевич – очень значительный человек! – выговаривал мне Николай Васильевич в собственном кабинете за рюмкой чая. – Имеет по-прежнему большое влияние на царскую семью. Зачем вы его нервируете? Да еще перед операцией?

– Я его нервирую? А точно не он меня? Николай Авксентьевич был просто душкой на первом осмотре!

– Надо понимать психику больных. Человек надежду получил. Если все пройдет удачно, он же несколько лет жизни себе почти выиграл.

– И проведет их по-прежнему – гавкая на нижестоящих.

– Вы очень резки, Евгений Александрович. Это молодость, – вздохнул пятидесятидевятилетний хирург. – Поедем домой, я устраиваю небольшой званый ужин. Пригласил несколько главных врачей столичных больниц. Покажете им свою манжету в курительной, расскажете о методах реанимации. Поверьте, это будет стоить десятка конгрессов.

А вот это дело! В России большая часть вопросов решается кулуарно. И похоже, меня запускают в главную медицинскую «подсобку» страны.

* * *

Званый ужин прошел на ура. Я продегустировал запеченную утку, устрицы, потренировался с вилками, ложками и салфетками. Познакомился с главврачами самых крупных питерских больниц, в том числе и военными. Медицинское сообщество небольшое, все друг друга знают, либо учились вместе, либо в ординатуре парились, людей резали. Так что в этот круг я вошел легко и быстро, а поспособствовало этому шоу с измерением давления. Из дюжины медиков, что оказались на ужине, никто не отказался, все послушно закатывали рукава рубашек, потом еще друг другу измеряли, записывая показатели. Как знал: захватил в столицу таблицы и несколько манжет, которые тут же раздал. Гости даже успели поспорить, кому достанутся тонометры, но Склифосовский предложил кинуть жребий, что всех устроило.

Заодно вручил с десяток визиток директора фабрики Келера, где с мая начали производить тонометры, что я демонстрировал после ужина: резиновый полый мешок, помещенный в манжету из нерастяжимого материала, который обхватывал плечо и накачивался резиновой грушей. Похоже, теперь заказы посыпятся, как из рога изобилия, только одной клинике Николая Васильевича нужно тридцать штук. А есть еще Европа. Как говорится, «Запад нам поможет». Цены установили божеские: десять рублей за гаджет. И наценка там была больше ста процентов. Дикий капитализм в действии.

Кстати, самое высокое давление было… у нашего хозяина. Сто шестьдесят на девяносто. Считай, у Склифосовского была артериальная гипертензия, причем уже довольно давно, иначе он бы не чувствовал себя весьма комфортно с таким давлением. А это верный путь к инсультам, инфарктам. Которые и в будущем-то не очень хорошо лечатся, а здесь даже и посоветовать нечего. Разве что отказ от курения и снижение веса. Ну и раувольфия с прочими народными средствами. Но это надо сначала как следует обосновать, ведь современная медицина практически ничего не знает про холестериновые бляшки в сосудах и их влияние на тромбы.

Мы уже почти закончили общаться и народ собрался расходиться, как раздался телефонный звонок. К аппарату попросили главного врача Александровской больницы – такого же упитанного, как Склифосовский, живчика Василия Павловича Доброклонского. Из курительной комнаты был виден его разговор. Лицо главврача побледнело, он оглянулся на нас.

– Да, сейчас же буду.

Повесил рожок, достал платок с монограммой, вытер руки. Явно раздумывал, говорить нам или нет. Но стихшие разговоры и пристальные взгляды быстро подвигли к тому, чтобы все рассказать:

– Серьезная авария на Путиловском заводе. Трех рабочих ошпарило паром, везут ко мне в клинику. Но это еще не все. Вице-директора Островского затянули в шестерни вала. И он… все еще там.

Теперь все оглянулись на меня. Скорую тоже обсуждали за ужином, хвастался я, как мог. Дохвастался.

– Если позволите… Я бы мог доехать до Путиловского и как-то помочь вице-директору. Докторский чемоданчик у меня с собой.

– Поеду с вами. – Склифосовский тяжело поднялся в кресле. – Посмотрю на то, как работает скорая помощь.

* * *

Пока ехали до Путиловского, шампанское почти выветрилось из крови. В будущем бы за такое по головке не погладили. Выпимший доктор на выезде? Даже в Москве мы уже подошли к тому, чтобы измерять давление врачам перед сменой (ага, исцелися сам), ну и в отсутствие алкотестеров просто принюхиваться – не пьяный ли доктор, о чем делать запись в журнале дежурного. Еще три бригады в планах нанять, и тут надо без вариантов организовывать систему проверки. Причем кучеров тоже. А эти пьют… Прямо как их лошади.

К заводу примчали уже поздно ночью, испуганный сторож с фонарем распахнул ворота. Один цех, другой, какие-то люди машут руками. Мы втроем прошли по рельсам внутрь, к нам выбежал бородатый здоровяк, чем-то очень похожий на Жигана. Тоже с керосиновой лампой, каким-то ломом в руках, только без шрама на лице.

– Тама! Скорее!

Мы подошли к валу, кожух которого был поднят. Огромные шестерни, приводы, которые шли к станкам… Из вала раздавались крики боли. Да такие, что кровь в жилах стыла. Рядом стояла толпа рабочих, среди которых я заметил совсем молодые лица подростков.

– Разойдитесь!

Я надел халат, открыл чемоданчик. Что нужно? Жгут и наркотик. Значит, берем, наполняем шприц.

– Почему не достаете? – тем временем пытал Склифосовский бородатого.

– Домкрат сломался, сейчас послали за новым.

– Вы его видели?

– Кого?

– Островского вашего! Залезал кто-то к нему?

– Я и залезал, – бородатый стукнул ломом о пол. – Живой!

– Это мы по крикам поняли. Давай, веди, Вергилий.

– Я Степан.

– Веди, Степан.

Сразу несколько рабочих посветили нам лампами, мы с трудом залезли среди шестерен и прочих рычагов. Я почти сразу испачкался в крови, которой внутри было забрызгано, наверное, все. Худой, лысый, все лицо в поту. Сил кричать у него уже нет, только стонет. Глаза закрыты, на хлопки по щекам встрепенулся, опять закричал хриплым голосом.

– Помогите! Сил нет терпеть… А-а-а!

Так, делаем укол морфия. Сразу в шею, чтобы побыстрее. На такой травме это, конечно, как слону дробина, но ведь переборщить легко, а случись остановка дыхания, мы тут, снаружи, только помолиться сможем. Теперь пытаюсь перетянуть конечности. Зажевало ему сразу левую ногу и правую руку. Видимо, упирался ею. Раздробило в кашу: если выживет, то инвалид на всю жизнь. Тут стопроцентная ампутация, причем нога под пах.

Перетянул поверх костюма, как смог, на руке поближе к локтю. Обратно вылез словно вампир, напившийся крови. Рабочие даже отпрянули прочь.

– Как он там? – поинтересовался Доброклонский. Который не изъявил никакого желания лезть в машину. Оно и ясно: не по чину действительному статскому советнику пачкаться.

А вот Склифосовский не побрезговал. Жестом затребовал мой халат, уточнил обстановку.

– Раздроблены левая нижняя конечность до уровня нижней трети бедра и предплечье правой руки, до локтя практически. Сделал укол морфия и наложил жгуты. Надо ампутировать на месте, но там не развернуться совсем… Придется сначала доставать.

Я посмотрел на Степана, тот покивал: «Потороплю их там», – пошел к выходу. Пока Склифосовский лазил в машину, я отошел в сторону, попытался хоть немного очиститься от крови. Вернувшись, потребовал брезент. Если подложить его под зажеванного, то можно будет сразу на нем и унести в заводскую повозку, которую уже подготовили возле ворот.

Доброклонский позвонил с заводского телефона в клинику, приказал готовить все к ампутации. А тут и новый домкрат принесли. Но быстро вице-директора не вытащили. Еще полчаса рабочие возились с заклинившим механизмом, Островский очнулся, опять орал. Поколебавшись, сделал второй укол морфия.

– Николай Васильевич, – обратился я к Склифосовскому, когда вернулся обратно в валу, – сегодня на ужине был Адольф Александрович Реммерт, главный военно-медицинский инспектор.

– С чего бы вы его вдруг вспомнили? – удивился врач.

– Мы часто накладываем жгуты на разных авариях, – пожал плечами я. – Это быстро, это работает. Почему бы не предложить армии простую носимую аптечку? Жгут, бинт, таблетки с активированным углем… Прямо так, с наскоку не скажу, но думаю, что было бы полезно.

– Уже начались поставки угля в аптеки? – Склифосовский вытер кровь со щеки. – Я, признаться, что-то слышал от московских коллег.

– Начались. Там очень простая технология производства. У Келера освоили буквально за неделю.

Николай Васильевич подхватил меня под локоток, отвел в сторону, подальше от матерка работяг.

– Скажите откровенно! Хотите заработать на бюджетных ассигнованиях?

– Может, и хочу, есть на что потратить, – пожал я плечами. – Но еще больше хочу, чтобы умирало меньше русских солдат.

– Неправильно наложенный жгут ведет к ампутации!

– Даже при ошибках вреда от него будет сильно меньше, чем от умерших от потери крови. А обучить солдат правильно накладывать не так уж и трудно.

До Русско-японской войны времени полно, можно устроить прямо военно-полевые курсы оказания первой помощи, выделить во взводах ответственного за эвакуацию раненых. Что-то вроде санинструктора.

Склифосовский достал записную книжку из пиджака, карандаш. Что-то себе записал.

– Поговорю с Адольфом Александровичем. Он мне кое-чем должен, думаю, прислушается.

* * *

Обратно ехали вдвоем. Полуживого Островского достали, померили давление, потом забинтовали и зашинировали чем могли из подручных средств. Ампутацию на месте решили не проводить – потеря времени намного больше, да и условий для этого… Благо на заводе полно материала для изготовления кустарных шин. Вот тоже поле непаханое. Сделать типовые шины и костыли, да еще раздвигающиеся и раскладывающиеся… не бином же Ньютона.

В пролетке Склифосовский рассуждал о прогрессе. Как быстро движется вперед медицина, как скоро начнут лечить все болезни и наступит полное земное счастье. Вот вроде бы умный человек, многого достиг, а нотка идеализма проскальзывает.

– Вы, Евгений Александрович, читали доклад Попова на тему отношения металлических порошков к электрическим колебаниям?

Я сначала не понял, о чем говорит врач. Потом догнал: про радио.

– Если прибор Попова установить в каждый медицинский экипаж и пустить их курсировать по городу…

– То потребуется еще и специально обученный человек, чтобы расшифровывать азбуку Морзе, – засмеялся я. – Нет уж, подождем, когда научатся передавать электрическими колебаниями голос.

– Думаете, освоят?

– Уверен. Прогресс идет невиданными темпами. Вы знаете, что сотрудник вашего института выделил возбудителя сифилиса?

– Кто?

– Романовский Дмитрий Леонидович. Но там данные предварительные, поэтому и не разглашает пока.

– А вам сообщил, значит?

– Так я ему подсказку дал, случайно вышло.

Все, Склифосовский пропал. Всю дорогу обратно я рассказывал врачу о спирохете и способе лечения оной.

* * *

Я был уверен, что полоса удачи продолжилась не только на операции экс-министра, но и после. Сама процедура прошла успешно. Удалять участок кишечника доверили мне как изобретателю методики. Ассистентам – Склифосовскому и доктору Брановскому – сведения были доступны только теоретически. Ну и в виде тренировки на трупе, коих мы провели три штуки.

Но дьявол, как известно, кроется в деталях. Кроме пораженного участка кишки и формирования стомы для вывода содержимого кишечника на брюшной стенке надо предварительно удалить и пострадавшие лимфоузлы вдоль всех значимых сосудов аж до уровня отхождения верхнебрыжеечной артерии. Их много. И каждый необходимо выделить, перевязать и иссечь. Все в пределах брюшной полости, где все забито очень плотно, нет свободного пространства даже размером с наперсток. И, в отличие от фантазий писателей и художников, выложить кишечник на операционный стол, чтобы не мешался, а потом вернуть на место, невозможно. Даже теоретически. Так что все на ощупь. Вот тут и вспоминаешь, как вязать лигатурные узлы одним пальцем. Часа через три я уже слегка притомился. Ассистенты тоже не загорали, но мне досталось больше всего.

– Давайте поменяемся местами, – предложил Склифосовский. – Передохнете пока немного. А на удаление кишечника и формирование стомы вернетесь.

Закруглились за четыре с половиной часа. Это с наркозом.

Честь рассказать все семье Склифосовский предоставил мне.

– Там не только жена, но и его брат ждет.

– Брат?

– Да. Вячеслав Авксентьевич – наш коллега. Занимается фармакологией. Не скрою, он тоже просил насчет операции.

И тут меня накрыло. Сколько раз я смотрел на запись той лекции, и каждый раз фамилии Манассеина и Полотебнова пролетали перед глазами без задержки. Блин, это же точно судьба! Не может быть таких совпадений! Вот они, люди, которые доведут затею с пенициллином до самого конца, до промышленного, тудыть его, производства!

– Вы можете меня представить? У меня к Вячеславу Авксентьевичу есть интересное предложение.

– Так он ждет нас вместе с супругой пациента. Сейчас и познакомитесь.

Хотелось даже запеть. День победы, как девятого мая, до хрипоты. Все будет хорошо! Сейчас я встречу настоящего спеца, который проблему не понаслышке знает. Которому не надо азы рассказывать, он на научной работе десятилетия! Фармаколог номер один в стране. Даже если пока такого термина нет.

Как мы вышли из операционной, все подорвались, вскочили. Пожилая супруга со сложной прической, в глухом платье, Вячеслав Авксентьевич… Интересно, сколько он тратит каждый день на расчесывание своей огромной бороды? А она у него шикарная, холеная, во всю грудь – Лев Толстой отдыхает. Очень хотелось прямо сейчас начать агитировать его за пенициллин, но я прекрасно понимал, что меня в таком случае не поймет никто.

Рассказали об операции, дали свои прогнозы. Дескать, надо надеяться, все в руках божьих. По-другому никак. Короче, напряженная светская беседа на тему здоровья пациента.

Когда уже почти все закончилось, я улучил момент, увлек Вячеслава Авксентьевича в сторону. Начал с жаром рассказывать про антибиотики, про перспективы новых лекарств, которые могут убивать любые бактерии. Короче, изображал из себя эдакого Базарова от науки, но без негативизма.

– Новое лекарство? – вырвал руку Манассеин. – Я про вас наслышан, сударь! Архив доктора Талля?

– Простите, что?

– Вы позаимствовали исследования профессора! Откуда у вас могут быть эти… как вы изволили выразиться? Ах да, анти биотики…

– В архиве ничего такого нет, – растерялся я. – Исследования только в начальной стадии, и вы можете…

– Ничего я не могу! – отрезал Вячеслав Авксентьевич – Я в краже не участвую! Если у профессора Талля были какие-то находки, то передайте их… Да вот хотя бы в нашу газету «Врач»! Мы обсудим в редакции, рецензенты дадут свои заключения…

– Только что вы обвинили меня в краже!

– Поймите, Евгений Александрович, ситуация двусмысленная. Несколько коллег обратились ко мне насчет стрептоцида, бриллиантовой зелени… и вот этой истории с активацией угля. Предупредили. Не бывает так, чтобы один врач, пусть талантливый, всего за полгода, сам, смог сделать столько открытий. Это работа целых коллективов! Такие исследования длятся годами, они проверяются научным сообществом.

Я впал в легкий ступор. Что отвечать? Привет, я из будущего, а вот попробуйте аскорбинку?

– Если у вас есть сомнения насчет архива профессора Талля, – я сложил руки на груди, – вы можете обратиться к вдове профессора. Она передала мне все документы, выполняя его волю, и там ничего не было на тему антибиотиков.

– Пф-ф… Что простая женщина может понимать в медицине?

– И тем не менее. В клинике есть своя лаборатория. У нее есть начальник. Можете приехать и все изучить лично. Откуда взяты культуры, какова эффективность и продуктивность, делал ли кто-нибудь исследования в этой области. – Я пошел ва-банк. Если не смогу убедить Манассеина… Путь в «Ланцет» и прочие мировые медицинские журналы мне заказан. Собственно, Манассеин меня и «похоронит». Начнет рассылать всем подряд письма о негодяе, присвоившем разработки учителя, и проверять никто не будет.

Мы молчали, и чем дальше, тем это молчание было тяжелее.