Глава 17

«ГОНГКОНГЪ. („Рейтеръ“). „Черные флаги“, при численномъ перевѣсѣ, атаковали въ 60 миляхъ южнѣе Таи-Пе наступавшихъ японцевъ и сражались отважно. Благодаря тактикѣ и дисциплинѣ японцы спаслись отъ рѣшительнаго пораженiя и отступили къ сѣверо-западу.

Землетрясенiе. Въ ночь на 26-е iюня, въ Пятигорскѣ между 1 и 2 час. ночью испытывалось легкое землетрясенiе. Землетрясенiе особенно хорошо слышно было на Нижнемъ бульварѣ. („Терскiя Вѣд“.).

ВАРШАВА. Прусская депутацiя приѣхала просить графа Шувалова прибыть въ Берлинъ къ 150-лѣтнему юбилею полка Императора Александра.

ГРЮНБЕРГЪ. 27-го iюня. Шедшiй из Лигница товаро-пассажирскiй поѣздъ, приближаясь къ станцiи Раутенъ, сошелъ съ рельсовъ, сшибъ барьеръ и врѣзался въ зданiе вокзала. Машинистъ убитъ; ранены кочегаръ и много пассажировъ; нѣкоторые умерли.

МОСКВА (Вѣдомости), 27-го iюня. Ужасная трагедiя разыгралась на рѣкѣ у Софiйской набережной. Около 11 час. утра неизвѣстный, телефонировавшiй на 03 в больницу Скорой медицинской помощи т-ва „Русскiй медикъ“, сообщилъ о многих утонувших у Москворѣцкаго моста.

Вскорѣ прибывшiй на мѣсто трагедiи оберъ-полицмейстеръ Власовскiй после доклада доктора Баталова отметилъ человѣколюбiвый героизмъ спасателей и слаженные дѣйствiя медиковъ, вернувшихъ къ жизни 6 погибавшихъ. Тѣла остальныхъ несчастныхъ разыскиваютъ по рѣкѣ. Итальянскiй подданный Джованни Стричелли, проводившiй урокъ плаванiя въ опасномъ мѣстѣ безъ разрѣшенiя полицiи, задержанъ и даетъ показанiя».

Я отложил утренние газеты, прихлебнул кофе. В глаза можно вставлять спички, спать хотелось неимоверно. Кофе тоже не особо помогал. Я уже склонялся к мысли устроить себе утреннюю пробежку, а потом выполнить разминочный комплекс у-шу, чтобы окончательно согнать сон.

Лечь смог только во втором часу ночи, да и остальные сотрудники разошлись не раньше. Мне пришлось даже распорядиться открыть столовую и выдать врачам и фельдшерам по паре рюмок водки, благо на леднике была ветчина, сыр – нашлось чем закусить. Все ринулись сбрасывать стресс, делиться эмоциями. Посыпались предложения, как лучше было проводить реанимационные мероприятия, даже Россолимо сразу не уехал домой, а остался поболтать с докторами.

Ни на какое суаре вчера я, разумеется, не успел. Пока переодевался, пока давал интервью Гиляровскому, наступило десять вечера. Двух из спасенных «утопленников» привезли к нам в клинику – пришлось идти на обход, проверять их состояние. Благо я был единственный, кто не пил в столовой. Надо бы всех пострадавших к нам, потому что отсроченное утопление – дело серьезное, но нам для борьбы с этим остается пока только икона великомученика Пантелеймона. Кстати, пожертвование, не абы как. Ее нам подарил купец после чудесного спасения своей жены от острого холецистита. Лучше бы деньгами, конечно, но произведениями искусства – тоже ничего.

Дядя Гиляй шел за мной словно на привязи и потребовал себе халат, чтобы иметь доступ в отделения. Для пиара я ему разрешу даже санитаром работать. Или заместителем Жигана по безопасности. Кстати, они оказались знакомы. Я этому не удивился: если Гиляровский на Хитровке почти свой, то такого заметного персонажа мимо себя он пропустить точно не мог.

Владимир Алексеевич оказался въедливым репортером. Его интересовало всё. Как проводилась реанимация, как быстро приезжают бригады, сколько мы платим врачам… Вот вообще ни на грамм чувства такта. Работа у человека такая. И неведомое никому слово «пиар» заставляло меня только улыбаться и рассказывать очередную байку про скорую.

– А теперь подробнее про оживление, – вернулся к волновавшей его теме журналист. – Интересно ведь! Получается, можно к жизни кого угодно вернуть?

– Нет. Не стоит возлагать на это такие большие надежды. Очень много тонкостей. Надо учиться, желательно под присмотром опытного наставника. А самостоятельно лезть не стоит – можно легко ребра пациенту сломать.

– А здесь у вас что? – Гиляровский заглянул в чуланчик, который я отвел под процедурный кабинет.

– Инструменты в порядок приводим, – кивнул я поднявшейся медсестре. – Металл используется не очень высокого качества, временами ржаветь начинает. А иглы от шприцев надо замачивать, прочищать изнутри, стерилизовать, точить постоянно… Уйма работы. Пойдемте, покажу нашу операционную, лучшую во всей Москве. Наша гордость.

Впрочем, неспециалисту всю прелесть понять трудно. Да, чистота и порядок, лампа сверху светит, стол поворачивается. Поэтому я рассказал о понятном всем. Об электричестве. И его роли в медицине вообще и хирургии в частности. Грядет, грядет электроприжигание! Спел оду нашим жертвователям, которые обеспечили праздник жизни. Владимир Алексеевич, услышав, кто есть наши благодетели, сразу закивал и в блокнотик себе данные занес. И не для того, чтобы самому прогнуться перед властями, а чтобы нас не подставить.

А на фотографиях, которые у меня висели в кабинете на стенах, Гиляровский завис. Наверное, вся эта первая в мире «стена славы» его впечатлила гораздо больше, чем электрическое освещение и участие великой княгини в наших делах.

– Можно телефонировать? – спросил он, кивая на аппарат.

– Да, конечно, – кивнул я, гадая, что такого ему срочно понадобилось.

Оказалось, фотографа вызывал, велел немедленно найти и доставить. Мастер светописи оказался сильно взъерошен и слегка пьян, нецензурно ругался, что его заставили среди ночи работать без премии, и пытался вытребовать у дяди Гиляя оплату извозчика, которой нормальному человеку должно было хватить на поездку до Петербурга и назад. Владимир Алексеевич внимания на это не обращал, а только послал того фотографировать операционную, карету скорой помощи, медицинскую укладку в открытом виде и прочую обязательную программу. Непрерывно ворча, фотограф свою работу делал. На предложение запечатлеть кучера, звонящего в колокол, которым мы, кстати, уже и не пользовались, снисходительно сообщил, что и сам знает, где и что снимать. И я самоустранился. Чего мешать профессионалам?

Тут меня отвлекли, что-то там якобы срочное в приемном покое. А когда я вернулся через минуту, оказалось, что всех собирают для общей фотографии. Я поначалу хотел отлучиться, навести марафет, а потом и сам устыдился этой мысли. Пригладил волосы пятерней и стал в строй на указанное место.

И только когда проводил Гиляровского, который клятвенно обещал и материал для визирования предоставить, чтобы ничего не напутать, и фотографии подарить, посмотрел в зеркало. Хорош же я буду на фото. Один ус залихватски закручен, второй висит сосулькой. Прямо Сальвадор Дали местного разлива.

* * *

Утро прекрасно до той самой секунды, как приходится вставать и идти на работу. И даже удивиться иногда получается: вот пять минут назад все отлично было, за исключением отсутствия капучино, потому что и у Кузьмы, и у его помощника Алексея таланта взбивать горячее молоко в крепкую пенку нет. А двумя этажами ниже оказывается, что ты бездарно тратил драгоценное время, вместо того чтобы сгорать на работе. И всем от тебя что-то надо.

Моровский жалуется на врачей, доктора в один голос призывают разобраться с фельдшерами и диспетчерской службой, Чириков предательски пытается обратить внимание на какие-то счета, Должиков с улыбкой великомученика ждет своей очереди выгрузить на мой стол кучу каких-то писем, требующих ответа, а Вика в это время пытается поделиться впечатлениями от работы фотографа и, кажется, утверждает, что жизнь утратит краски без нового немецкого аппарата, который она подсмотрела у залетного специалиста из «Ведомостей».

Что ж вы за люди такие? Почему вам надо отравить мой день? Я принял волевое решение: сказал всем, чтобы подождали пять минут, и закрылся в кабинете. Оказалось, что мой секретарь длительное время овладевал искусством ниндзюцу. Других объяснений его проникновению в кабинет вслед за мной я не видел. Но раз хочется человеку поработать, кто я такой, чтобы ему препятствовать?

– В первую очередь – напечатать письмо с извинениями великой княгине. Я вчера манкировал ее приглашением. Объяснить, что помехой стали служебные обязанности, требовавшие моего участия. Можешь вложить заметку из газеты в письмо. Остальное – после.

Помню, в юности смеялся над анекдотом про молодого врача, который на вопрос о работе сказал, что вроде бы и нормально, только вот больные постоянно мешают. Та же фигня у меня с креслом начальника. Все хорошо, только бумажек много. И ведь все ручками. Даже пишущие машинки и те в новинку.

В ожидании письма я сидел и занимался важной умственной работой, вдруг дверь начала открываться без предупреждения, и я едва успел сделать вид, что спокойно перевернул листик, на котором я с целью погружения в прокрастинацию воспроизводил внешний вид клавиатуры компьютера.

– Я же сказал: не беспокоить меня! – крикнул я расширяющейся щелке.

– Так ведь сами велели, чтобы господина Антонова без доклада пускали, – ответил Должиков. – И письмо подписать.

– Давайте, – протянул я руку. – Слава, присядь, подожди минутку.

Ручки сейчас – отдельная печальная песня. Даже дорогущий «Вотерман» с золотым пером, презентованный мне сотрудниками, подтекал и временами мазал. Поэтому я сначала потренировался на черновике и только потом поставил автограф. Извинения великой княгине были составлены просто великолепно. Несколько фраз, ничего особенного, но между строчками явно вырисовывается намек, что только моими усилиями наша планета накануне удержалась на своей оси.

– Что у тебя? – поинтересовался я у Антонова, который выглядел как вампир: глаза красные, кожа бледная… – Опять ночью работал?

– Ага. Мне нужна холодильная установка Франца Крулля из Нарвы. Вот счет.

Две двести! Доставка только через три месяца. Я мысленно застонал. Глобально я понимал, что производство хоть какой-то партии антибиотика требует вымораживания, но надеялся как-то отделаться малой кровью. Не получилось.

Начал расспрашивать Антонова насчет лабораторных успехов. Их не было. Количество чашек Петри перевалило за три сотни, уже некуда складировать. Опытным путем удалось установить, что с картофеля и с дынь получаются плесени разного цвета, одна легко пожирает другую, но отказывается нормально размножаться. Лучше всего рост происходит при температуре двадцать один градус по Цельсию.

Есть трудности с обслуживанием, причем вплоть до стерилизации. На это уходит много времени и сил. Сине-зеленая плесень растет от двух до четырех недель, желтую вообще не удалось еще найти. Хотя Антонов по моему совету даже устраивал экспедиции по подворотням и помойкам Хитровки. Разумеется, под защитой Жигана. Собрано семь разных плесеней, но ни одной желтого цвета.

– Попробуй добавлять в чашки соль, сахар, дрожжи… – напряг мозг я в попытке хоть что-то ценное вспомнить на тему культивации плесеней.

– Можно еще сухое молоко попробовать, – почесал в затылке Славка. – И лимонную кислоту.

– Во-во, – покивал я, подписывая счет. – Пробуй все, что-то да сработает.

– Мне бы еще парочку лаборантов, Евгений Александрович, – уже на пороге озвучил очередное желание Антонов.

Правильное место выбрал, кстати. Успел увернуться от летящей в него картонной папки.

* * *

Великие князья ответили очень быстро. В тот же день курьер привез мне сразу два письма. В одном было приглашение на пикник в воскресенье в полдень. Подписано Елизаветой. Второе письмо было «двойным». Сергей Александрович благодарил за работу на Софийской набережной, выслал банковский чек на три тысячи рублей с просьбой наградить всех причастных врачей. Безо всяких пояснений и комментариев в конверт от великого князя было вложено другое письмо. Из геральдической палаты.

Продравшись сквозь канцеляризмы, я уяснил себе две вещи. Чиновники в России всегда держат нос по ветру: стоило Романову одним только своим запросом поинтересоваться историей казанских Бата-беев, их связью с дворянской фамилией Баталовых, как крючкотворы тут же отписались, мол, да, прямые потомки тамбовских Баталовых являются потомками Бата-беев, могут претендовать на княжеское достоинство. Вторая вещь, которую я понял: передо мной повесили уже вполне ощутимую морковку. Это не чек на три тысячи. Из которого, кстати, на премии я решил потратить всего тысячу, а остальное пустить на холодильник для Антонова. Потомки точно не осудят.

Согласие прибыть на пикник я писал уже собственноручно, ставя кляксы и переписывая по несколько раз. Хотелось, чтобы текст не был формальным, поэтому я намекнул, что возьму с собой собственного повара, который приготовит для участников экзотическое блюдо. Заодно решил поразить публику каким-нибудь простым, но необычным коктейлем. Если уж «входить» в княжескую семью, то надо сразу о себе заявить, что я не только семейный доктор, но еще и эксцентричный, необычный человек. Пусть запомнят как следует.

Поэтому, как только я закончил с корреспонденцией, сразу позвал Кузьму. Пусть немного поработает поваром на пикнике, поможет мне поразить публику. А для этого мне требуется чем-то удивить светское общество. И это точно должен быть не салат оливье. Что можно быстро и вкусно приготовить на природе? Первое, что приходит в голову, это шашлык. И культура его приготовления уже пришла в столицы – привезли отслужившие на Кавказе. Но пока мясо на шампурах воспринимается аристократией как еда для простых людей. Шашлычные в Москве – это как кабаки. Быстро и дешево.

С коктейлями тоже засада. Лед с собой не привезешь, никаких специальных сиропов тоже нет. А что есть? Мед! Помнится, я в одном московском баре на Новом Арбате пробовал коктейль под названием «Роял Фламбе». Ром, плюс мед, плюс молотые ягоды – черника, клубника, малина. А что там еще было? Точно, корица и апельсиновая цедра. Которая просто срез корки. Все это и сейчас можно достать в Москве.

– Звали, барин? – В кабинет зашел позевывающий Кузьма.

– Собирайся на рынок. Надо кое-что купить.

* * *

Романовские приехали шумной компанией. Сам Дмитрий Леонидович в качестве главы семейства. Жена его, Лидия Михайловна, симпатичная брюнетка лет тридцати с небольшим хвостиком, влюбленным взглядом провожающая каждое движение мужа. И трое детей: дочка Маргарита, серьезная барышня почти одиннадцати лет, и два сына – семилетний Ленька и погодок Кирилл. Эти сразу начали осваивать квартиру, а через пять минут попросились «с дядькой Жиганом», с которым неизвестно когда успели познакомиться, в каретный сарай.

– Я на воды еду ненадолго, – сообщил Романовский, как только мы сели обедать. – Отвезу своих – и назад. Недельку там побуду, не больше. Работы много.

Меня это порадовало. Может, предложение о сифилисе отложить на его возвращение, когда он приедет отдохнувший и расслабленный от нарзана? Но Дмитрий Леонидович сам решил не откладывать разговор и после чая потащил меня в мой же кабинет.

Обращение на «вы» он сразу обрубил напоминанием, что мы уже пили на брудершафт, и обновлять ритуал не требуется.

– Как и предполагалось, спирохета дохнет при температуре выше сорока градусов. Проверено сто раз, наверное. Я это еще не публиковал, решил с тобой поделиться сначала. И вот что я думаю. Малярия! Представляешь, заражаем сифилитика, у него приступ, второй, третий – и все!

Поздравляю, только что вы получили Нобелевскую премию по медицине двадцать какого-то года.

– Нет, – обрубил я полет фантазии. – Я понимаю, обе темы тебе близки, но чем потом лечить малярию? Хинин помогает не всем. Мы похороним некоторое количество пациентов, что ударит по репутации метода. Да и у выживших куча осложнений будет. У меня есть другой способ, более простой.

– Какой? – Романовский даже привстал в кресле.

– А ты согласишься возглавить больницу?

– Да! – ответил он буквально через минуту раздумий.

– Сера.

И я рассказал ему почти всю правду про случай вдовы Бестужевой. И про сульфозин.

Сказать, что мой будущий соучредитель товарищества «Нету спирохеты» был очень впечатлен – значит, сильно уменьшить степень его удивления. Впрочем, исследователь быстро подавил эмоции, и на меня посыпался град вопросов: как, что, зачем и почему. Я вспомнил даже то, чего вроде и не знал до этого.

– У меня только один вопрос, – сказал Дмитрий Леонидович в конце разговора. – Зачем я, если ты сам все придумал?