Глава 7

Все нормальные люди на Пасху чем занимаются? Правильно, разговляются, ходят христосоваться к соседям и родным. А что делает приват-доцент Баталов? Водку пьет? Яйцами стукается? Нет, он сидит на бессмысленных заседаниях медицинского комитета городской думы, куда согнали всех самых значимых врачей Первопрестольной, чинов из МВД, отвечающих за медицину, и прочую околоврачебную публику. Говорильни очень много, и все больше бессмысленной. Ну да, наводнение нарушило водоснабжение Москвы, размыло скотомогильники, выгребные ямы, коих еще полно по частным дворам. Зафиксирован первый случай холеры у хитровской семьи: отец, мать, мальчик двух лет. Их срочно доставили в барачную больницу. Ребенок уже успел умереть.

Напуганное МВД в лице уже знакомого мне взяточника Назаренко настаивало на срочном повальном обыске во всех хитровских ночлежках, для чего, собственно, и нужна мобилизация московских врачей. Сеченов и прочие наши мастодонты резонно отвечали, что одна семья – это еще не эпидемия, а надо заняться в первую очередь очисткой воды, починить водопроводные фильтры, а если надо – поставить новые. Ну и с нечистотами что-то делать. Короче, всячески отпихивались от чести шляться по Хитровке и выискивать холерных. Максимум на что было готово медицинское начальство – расконсервация холерных корпусов больниц. Да и то после того, как будут зафиксированы новые случаи.

Я же сидел, никого не трогал, рисовал на бумажках Вику. То в брючном костюме, то в купальнике-бикини. Делал это, разумеется, на галерке думского зала для совещаний. Оно мне надо – будоражить общественность смелыми рисунками? Получалась Вика плохо. В той, прошлой жизни я увлекался рисованием, даже ходил на курсы живописи, купил специальный планшет со световой ручкой. Вместо того чтобы бухать, как некоторые коллеги, я после тяжелых операций садился и рисовал, что придет в голову. В основном всякую мистику. Кладбища, ведьм… Отличная психотерапия. Но руки Баталова были слабо приспособлены к рисованию, так что Виктория Августовна выходила у меня какой-то угловатой, без столь любимых женских округлостей, к которым я уже так привык и считал почти своей собственностью.

– …молчит господин Баталов? – как гром с ясного неба раздались слова Назаренко. Вот же мерзавец! Разглядел меня, вспомнил.

– А что говорить?

Я перевернул рисунки с госпожой Талль, встал. Чувствую себя будто на экзамене. Сейчас надо тянуть билет и отвечать.

– Какие у вас есть предложения? Вы же, кажется, возглавляете новый госпиталь скорой медицинской помощи? Ну так вот вам скорая врачебная беда у нас в городе. – Назаренко усмехнулся.

– Город ни рубля не тратит на нашу больницу, – возмутился я. – Только пожарные оплатили за апрель дежурств на двадцать семь рублей. И все! А у меня сейчас в найме третья бригада. Знаете, какой бюджет на оплату труда сотрудников? Больше полутысячи рублей в месяц!

Теперь ко мне повернулся весь зал. Слушают внимательно, на лицах коллег сочувствие.

– Хотите содействия? Платите! Поди не обеднеете. – Я кинул в Назаренко убийственный взгляд. Самый возможный из существующих.

Проняло? Как бы не так. Назаренко покачал головой, произнес:

– Такой вопрос может решить только великий князь. Брать частные клиники на городской кошт? Пфф… Потом к нам придут Елизаветинская больница, Голицынская… И что же получится? Клиника возьмет деньги с больного, а потом еще с города? Хорошо устроились, господа! Нет, нет. С такими идейками – к генерал-губернатору.

Начался громкий гвалт недовольных врачей: судя по репликам, в зале были как раз представители упомянутых больниц. И куда их пошлет губер, они примерно понимали.

– А мы и не берем деньги с пациентов! – Мне пришлось почти перекрикивать присутствующих. Председатель схватился за колокольчик, раздраженно зазвенел им. – Мы бесплатно обслуживаем экстренных больных и гордимся этим! Что касается холеры… Вы для начала запретите продавать в городе амулеты от болезней. Это же шарлатанство!

Врачи мне начали кивать, и зря. Я вдарил и по ним тоже:

– Наша, господа, касторка, представляете, не помогает от холеры! Я перед этой встречей посмотрел научные публикации в медицинских журналах. Нет ни одной статьи про пользу касторки, про эффект, который она оказывает на больных.

– Как же вы предлагаете лечить холерных? – поинтересовался повернувшийся ко мне Сеченов.

Кажется, он приехал сюда вовсе не заседать, а встретиться с Федором Федоровичем Эрисманом, главным гигиенистом университета, рядом с которым они и сидели. И вообще, где председатель четвертой санитарной комиссии? Санитарным врачам сейчас и карты в руки, а не скорой.

Придется опять звать на помощь палочку-выручалочку – архив профессора.

– Доктор Талль изучал вопрос холеры. Кроме морковного супа, о котором мы рассказывали на съезде медиков…

– Да, да, эффект от него точно есть, – добавил кто-то с места.

Народ в зале явно оживился.

– …так вот, профессор Талль исследовал вопрос и пришел к выводу, что помогает подсоленное питье…

– Ну, это не новость, – протянул Иван Михайлович.

– …и активированный уголь.

Упс… Судя по вытянувшимся лицам, про активацию угля азотом и паром тут и не знают еще. Вот же попал!

Спас меня председатель. Он опять зазвонил в колокольчик:

– Господа, прошу вас! Все вопросы насчет лекарственных средств можно обсудить и потом. Давайте решать, что делать с Хитровкой! Евгений Александрович, вы и ваши сотрудники готовы подежурить на санитарных заставах? Думаю, город сможет эту работу оплатить.

– Деньги вперед! – буркнул я, чем вызвал улыбки в зале.

Ох… В городской бюджет надо обязательно залезать. Вот только совсем не хотелось дежурить на заставах возле Хитровки… Но как себя иначе зарекомендовать? Я пока еще никто и звать меня во врачебном сообществе «господин никак». Вышла пара статей в медицинских журналах, еще пара про сифилис и стрептоцид только готовятся. А деньги на скорую нужны прямо сейчас. Да, пришел первый большой транш от Келера по патентам – восемь с половиной тысяч. Но если за свой счет открывать вторую подстанцию… Один дом в полтинник обойдется. Минимум. Московские цены я уже хорошо себе представляю и заранее боюсь.

– Деньги вперед, – настойчиво повторил я, вспоминая первые признаки холеры. Которых просто нет. Суток пять инфицированные никаких симптомов – жидкого стула, рвоты – просто не имеют. Как их ловить на заставах, совершенно не ясно. Разве что следить, чтобы не вывезли из города лежачего. Придется просить солдат на заставы.

* * *

Обратно ехал в самом мрачном расположении духа. На выходе из думы на меня насели коллеги. Хотели всего и сразу. «Джонни, сделай мне монтаж». Сейчас, сию же секунду. Сеченов требовал срочно статью про стрептоцид в «Дойчес Эрцтеблатт» – застолбить приоритет отечественной науки и выступить на июньском съезде российских медиков в Питере по теме измерения давления. Большой доклад, демонстрация на разных группах больных. Рекомендации. И разумеется, сразу пятьдесят комплектов манжет. Ведь надо будет послать в земские клиники, которые курировал Иван Михайлович. На какие шиши? Что-нибудь да найдется. Как говорят некоторые, «будет зайка – будет и лужайка». Но я что-то этой лужайки не наблюдал. Основных московских толстосумов мы обошли; можно, конечно, сходить еще к еврейским банкирам и промышленникам, многие из которых, кстати, страдают полнокровием и будут рады возможности себе лично измерять давление. Тут надо крепко думать.

Россолимо осторожно намекал, что неплохо бы опубликовать архив Талля. Его интересовала система блоков и растяжек для лечения травм спины. Хирург Дьяконов с кафедры топографической анатомии просил срочно подготовить статью с детальным описанием холецистэктомии через мини-разрезы. И все хотели знать про активированный уголь. Оно и понятно. Большая часть врачей местные, живут в Москве с семьями. Начнись холера – хоть как-то можно лечиться. Ибо насчет касторки народ иллюзий не испытывал, хоть и прописывал ее направо и налево. Хотя при холере этот уголь…

Пообещал сразу, не откладывая в долгий ящик, переговорить с Келером: технология создания активированного угля очень проста, внедрить в производство можно быстро. Буквально летом. И патентовать это… даже не стоит. Такие лекарства, они из разряда супа Моро.

И можно только представить, если бы еще и Склифосовский здесь был, который бы, зуб даю, потребовал отчета по скорой и об имеющихся результатах. А их не только надо собрать, но еще и обработать. Там у меня, что называется, конь не валялся. Это думским и министерским чиновникам можно задвигать про эффективность бригад, спасенных жизнях… Коллеги же потребуют цифры: во что обходится один выезд, процент смертности, и так далее и тому подобное.

* * *

В клинику я вошел совсем черный: в пролетке забыл папку с рисунками, а номер жетона извозчика даже не потрудился глянуть. Теперь раздавленная бабочка нарушит ход всего мироздания. Найдет какая-нибудь дама откровенные изображения – и привет, начался российский суфражизм лет на двадцать раньше. Хотя это я, конечно, себе льщу. От идеи бюстгальтера никакой феминизм не рождается, да и в целом влияние идей, людей на историю сильно преувеличена.

В приемном отделении стоял дикий женский крик. Я открыл дверь, увидел две спины, что склонились над кушеткой. Одна принадлежала Вике, другая – доктору Лебедеву. Наш эрудит пытался приладить на голову… полуоторванное ухо. Дородная женщина в пышном платье сопротивлялась, вопила как резаная. Вокруг все забрызгано кровью, халаты обоих скоропомощников тоже были в красном. А еще на полу хрустели какие-то осколки и стоял запах сивухи.

– Наркоз, скорее наркоз!

– Дорогу!

Это Вацлав Адамович тащил склянку с хлороформом. Спустя несколько минут женщина была усыплена, Лебедев начал шить ухо.

– Фу-ух. Еле угомонили. – Вика чуть не сползла по стенке, пришлось взять ее под локоток. – Евгений Александрович, нужны еще бригады. Сегодня было больше тридцати вызовов!

Моровский ассистировал Никите, я повлек девушку в умывальню. Оглядываясь, помог снять халат, вытер кровь полотенцем с лица.

– Почему без очков?

– Не успели надеть. Это Авдотья, кухарка из соседнего дома. Упала на большое зеркало, осколок ей ухо почти отрезал. И представляешь! – Теперь уже Вика подхватила меня, повлекла обратно. – Она пьяная!

Тоже мне номер. В скорой бухих – через одного. Но вот к чему я не был готов, так это к тому, что Вика смело откинет подол платья Авдотьи и на ее панталонах окажутся нашитые по кругу карманы. В которые – я присмотрелся и обалдел – были вложены бутылки с каким-то бесцветным пойлом, нынче большей частью разбитые. Осколки поранили через панталоны ноги, капала кровь.

– А почему здесь не обрабатываете? – возмутился я, хватая чистый халат, перчатки.

Врачи растерянно переглянулись, даже перестали пришивать ухо.

– Моя вина, – вздохнула Талль. – Пока господин Лебедев бегал за шовным материалом, я осмотрела пациентку, и… Нам показалось, что ухо важнее.

– Если осколки перерезали ей какую-то артерию… – я пощупал пульс Авдотьи: еле-еле, – она ваше «показалось» не оценит.

Крови на полу вроде не много. Вздохнув, стащил панталоны, начал осматривать ноги. Порезы мелкие в основном, нет, вроде нигде не хлещет кровушка, так, слегка сочится. Шить ничего не надо, достаточно повязки. Вика принесла салфетки, я начал обрабатывать раны, поглядывая на порозовевших врачей.

– Что, красны девицы? Женский лобок не видели?

Моровский и Лебедев резко склонились над головой. Продолжили шить. М-да… Учить и учить. В первую очередь – сортировке и внимательности. А во вторую – терпимости к запахам, а то у пьянчуги… чуть глаза не щиплет…

После того как зашитую, перевязанную Авдотью отправили в Екатерининскую больницу, я смог помыться и тяпнуть кофе в столовой, затем вышел на крыльцо вдохнуть свежего воздуха. Бригады были в разгоне, рядом со входом курил наш директор Чириков.

– Что это вы такой мрачный, Евгений Александрович? – Федор Ильич добил папироску одной затяжкой, выкинул бычок в урну. Аккуратист!

– Забыл папку с документами в пролетке, а номер извозчика даже не посмотрел.

– Ну, если осмотрит пролетку перед новым клиентом, привезет. У них нынче с забытыми вещами строго.

– Если бы осмотрел, уже привез бы. – Я достал часы, прикинул время. Да, пошли гулять рисунки по столице.

– За кухарку управляющий графа Воронцова отказался платить. – Директор вздохнул. – Вызывала дворня, дескать, граф ни при чем. С Авдотьи еще и за зеркало вычтут.

– Не вздыхайте, Федор Ильич, так горестно. – Я рассказал Чирикову про заставы вокруг Хитровки, про то, что город оплатит работу наших врачей. Которых надо еще набрать поскорее.

* * *

Загрузив сотрудников работой, я отправился к Боброву. У нас очередная репетиция на трупе. Ранорасширитель нам сделали быстро, хоть пока и в одном экземпляре. И снова, как и в прошлые разы: разрез, доступ, перевязка условного артериального протока, который у этого клиента, естественно, закрыт. Третий раз подряд получается без сбоев. Вроде и готовы, но я вижу, с каким настроем делает все Александр Алексеевич. Да и я в сомнениях. Переоделись, пошли пить чай.

Сели, начали вертеть ситуацию так и эдак, листать анатомические атласы. И вдруг Бобров сказал:

– Не получится ведь, да?

– Скорее всего, нет, – подтвердил я. – Слишком много препятствий. Ребенок, а не взрослый, а ведь мы и на большом объекте еле справляемся. Сейчас не сможем. И риск осложнений слишком велик. Удачная операция, но пациент погибнет.

Идея операции на сердце ребенка уже не выглядела столь оптимистично: вероятность возникновения сепсиса была слишком высокой, а как с ним бороться без антибиотиков, я представлял слабо. Массовое развитие детской кардиохирургии началось как раз в сороковые, когда наступила эра антибиотиков. До этого успешные операции носили единичный характер. Можно было рискнуть с пациентом Филатова, но если мы его убьем… а там еще какие-то непростые родители…

По всему выходило, что мне придется заняться и пенициллином тоже. Только беда была в том, что массово производить его на оборудовании Келера просто невозможно. Самое узкое место – жидкое концентрирование и технология глубинного брожения. А значит, сначала нужна техническая база. Для нее же нужны инженеры-медтехники, которым я должен поставить задачу. А я и сам понимал ее очень и очень приблизительно. И у меня есть один Славка, который не микробиолог, а теперь преимущественно фармаколог. То есть надо взять большое количество специалистов… да хоть человек пять для начала… Снабдить их самым передовым оборудованием при обильном финансировании. А над ними – фельдфебеля со свистком, чтобы не отвлекались. И ждать результат. Это само по себе занятие не на один год.

– Отказываемся? – оторвал меня от дум Бобров.

Он допил чай, со вздохом поставил чашку на блюдце. Я задумался, потом помотал головой:

– Нет. Пока нет. Надо еще подумать… Может, и получится… Но пусть Филатов возьмет у родителей письменное согласие, что понимают все риски.

– Так и поступим. – Хирург побарабанил пальцами по столу, произнес: – Евгений Александрович… Дело такое деликатное. Меня попросила поговорить с вами… Елена Константиновна.

Тут я напрягся.

– О чем же?

– О ком! Речь о Виктории Августовне. Девушка она очень талантливая, неординарная. Я имел возможность видеть ее в работе, она явно имеет способности к медицине.

– И в чем же вопрос?

– Мать очень переживает по поводу ее… хм… рода занятий. Она постоянно наедине с мужчинами…

– У нас в штате есть медсестры!

– И тем не менее… – Бобров весь сморщился. – Понимания у вас она не встретила, с дочкой находится в конфликте, та слушать ее не хочет. Надо что-то решать.

– Что?

– Прошу отчислить ее из штата скорой помощи! – Хирург умоляюще сложил руки. – Ради ее блага, ради ее будущего! Ну что она может увидеть в нашей среде? Эта нежная роза! Курящих, пьющих горькую циников, которые каждый день встречаются со смертью?

– И куда ее после отчисления? – поинтересовался я.

– При университетской клинике открываются курсы пишбарышень. Как вы знаете, документации все больше, писари в канцелярии не справляются. Университет приобрел две новейшие пишущие машины, скоро прибудут.

Я задумался. Вика буквально горела работой. Вся корреспонденция, банковские счета и переводы… Очень многое держалось на девушке. Плюс Талль помогала в клинике, не чуралась грязной медицинской работы, вроде сегодняшней. Нет, даже если отставить в сторону наши чувства – а они были! – я не готов расставаться с Викторией. Но тут надо осторожно. Прямо отказать Боброву я не могу, со вдовой тоже все по тонкому льду. Надо аккуратно.

– Профессор перед смертью просил меня позаботиться о его близких. – Дождался кивка хирурга, продолжил: – Я поговорю с госпожой Талль. Постараюсь наставить ее на путь истинный. Ее врачебные увлечения понятны и даже закономерны, памятуя историю ее батюшки. Что же… пишбарышня? Вроде бы новая профессия. Не знаю. Ломать волю Виктории Августовны… Увольте! Захочет сама, отпущу. Ну а нет…

– Поверьте, я тоже против патриархата и принуждения! – Бобров подскочил на стуле. – Прогресс общества не остановить, лет через двадцать-тридцать женщины будут делом обыденным в нашей профессии. Но сейчас… Столько пересудов идет по Москве. Женщина-врач у Баталова! Нет, каково, а?

– Женщины-акушерки могут же быть. К тому же Николай Васильевич рассказывал, что в Санкт-Петербурге планируют открыть женский медицинский институт. И в Москве несколько женщин уже практикуют…

– Я не спорю! – Хирург забегал по кабинету. – Но ведь Елена Константинова страдает! Переживает! Ее чувства мы тоже должны понять…

– Несомненно, – покивал я и откланялся.

Мне еще надо было тащиться на перекресток Трехсвятительского и Подкопаевского переулка, осматривать холерную заставу, где нам надо будет работать.

* * *

Застава представляла собой несколько рогаток из перекрещенных и скрепленных между собою деревянных бруса и кольев. Проход был открыт, а вот проезд отворялся двумя солдатами, которыми командовал усатый фельдфебель с густыми бровями а-ля Брежнев. Отрекомендовался он Авдеем Сергеевичем Пуговкиным, и нас, «актеров», сразу стало двое, что мне здорово подняло настроение. А вот что мигом опустило, так это появление Зубатова, который прискакал на лошади, кинул поводья солдату. Поманил меня к телеге, что была придана нам в качестве временного пункта дислокации.

– Ну и как вам тут?

Сергей Васильевич сочувствующе мне улыбнулся. Я оглянулся. Трущобы, кабаки с пьяницами, дома с разбитыми окнами и покосившимися ставнями. Здания в основном деревянные и ветхие, с узкими и грязными переулками между ними. Воздух пропитан зловонием от мусора и нечистот, которые никто не убирал.

– Это вы изволите так шутить?

– Упаси бог! – всплеснул руками Зубатов. – Я искренне интересуюсь.

– Социальное дно, – коротко ответил я. – И никакими заставами вы тут эпидемию не остановите. Хотите мой совет?

– С удовольствием выслушаю.

– Езжайте к купцам за гашеной известью. Нужно купить пару сотен пудов и засыпать ею местные выгребные ямы. – Я кивнул в сторону ближайшей во дворе. Там копошились какие-то люди, ибо местная яма выполняла еще и роль мусорки. – Санитарная станция вполне с этим может справиться при помощи полиции.

– Зачем?

– Затем, что холера распространяется через человеческие испражнения. Я не знаю, бывают ли тут золотари…

– Обязательно!

– Но если они вывозят и сливают все в реку…

– Это строжайше запрещено!

– Се-ергей Васильевич! – протянул я. – В нашей стране все, что запрещено, все равно разрешено. Просто за взятку. Ладно, это все лирика. Вы по поводу Винокурова?

Как выяснилось, нет. Но сначала Зубатов с удовольствием обсудил со мной психологический портрет Емельяна, много чего интересного рассказал про его революционные похождения. Похоже, удалось ему нащупать струнку в душе человека.

Потом заместитель главы городской охранки вытащил из сумки папку, открыл ее. В ней лежало несколько листков бумаги на немецком. Я присмотрелся. Это была статья для «Дойчес Эрцтеблатт» про стрептоцид.

– Ваша?

– Допустим…

– Вот по поводу нее я срочно и приехал. Еле успели перехватить на почте.