Глава 3

Слуга пришел за полночь. Пьяный в дымину. Просто в ноль. Покачиваясь, он стоял в дверях, пытаясь что-то сказать. Выходило плохо.

— Ты где был? — начал я, отворачиваясь. Шибало от помогайкина — будь здоров.

— Там, — коротко ответил Кузьма, показывая пальцам себе за спину.

— А почему так долго?

Слуга икнул, пожал плечами.

— Пил?

— Что это? — Кузьма заинтересовался моей новой кроватью, попытался сфокусировать взгляд.

— Отвечай, пил?

И зачем я веду этот дурацкий разговор? Ясно же, что напился и пьян.

— Ладно, скажи, массажиста нашел мне?

— Ик.

Сейчас упадет. А я даже помочь ему ничем не могу. Хозяйку кликнуть? Так все спят уже, третий сон смотрят.

— На… наш… Да!

Кузьма покачнулся, но удержался за притолоку.

— Когда придет?

— Завтра, после обеду. Ли Хуйян

Слуга засмеялся, показывая руками возле своего паха мужской половой орган.

— Ладно, иди проспись, — я тяжело вздохнул. Боль в спине меня просто изматывала, как заснуть? Хотел бы я быть Кузьмой. Лег и отрубился. Как там было в «Бриллиантовой руке»? «На его месте должен был быть я! — Напьешься — будешь!». Может, действительно выпить чего на ночь? Правда, вот где взять, неизвестно. Да и заменять морфий водкой или вином — так себе идея.

В итоге спал ужасно. Только заснешь — укол боли, неловкий поворот в кровати и вот уже опять таращишь глаза в потолок. Читать при свечке — глаза ломать, керосиновую лампу Кузьма куда-то уволок. Эх, лишь бы дождаться эры электричества! Ведь уже совсем на пороге.

К завтраку слуга так и не объявился — из его каморки под лестницей раздавался громкий храп. Интересно, сколько же он выпил, что его так срубило? И чего? А главное — на какие шиши? Впрочем, последний вопрос — не актуальный. Кто хочет выпить, деньги всегда найдет.

Пришлось самому себя обихаживать. Переполз в инвалидное кресло, доехал до нужника. Очень порадовался, что внутри нашелся фаянсовый друг, а не просто дыра в полу. Как бы я туда «сходил»? Но домик у Марья Сергевны оказался продвинутым, так что с трудом, но все дела сделал. Хорошо бы сюда поручни привернуть — тогда совсем будет удобно.

После нужника, я доехал до третьей комнаты. Это оказалось что-то вроде сплава кладовки, гардероба и кухни. Все в одном комплекте. Нашел в шкафчике немного паштета, засохшую буханку ржаного хлеба. Получились отличные бутерброды. Чем не завтрак? Чайку бы! Еще полазил по шкафам, разыскал спиртовку. Спустя четверть часа чайник с водой весело кипел, а я доставал из жестянки чай. Вот! Теперь заживем…

Кузьма очнулся к обеду. Сходил в уборную, потом ушаркал куда-то вниз. Похоже, на кухню к хозяйке, с которой мы по всей видимости кормились. Я скатался в «кухню», сделал крепкого чаю. Вот прям почти чифиря. Или близко к этому.

Надо сказать, Кузьма все-таки собрался, несмотря на плачевный вид, красные глаза — принес мне на подносе супа и здоровенный кусок плохо прожаренной говядины, сочившейся кровью. Явно не велл-дан, и даже не мидиум-велл, но выбора особого нет. Выговаривать слуге что-то я не видел смысла — пусть сначала отойдет от похмелья, а там уж я ему задам. Единственное, что спросил — насчет китайца. Сколько тот возьмет?

— Ужо рублишко надо будет дать — буркнул Кузьма, припадая к спасительному чаю, что я к нему подвинул. — Ух какой ядреный! Это по какому же рецепту?

— По какому надо, — огрызнулся я. Спина снова о себе напомнила и тут же начался приступ ломки. Они что, вместе ходят?

«Переломавшись» и пообедав, я принялся ждать массажиста. Впрочем, процесс этот занял не очень много времени — тот появился минут через двадцать, наверное.

Ли Хуйян оказался стареньким, лысым коротышкой, одетый в европейскую одежду — пальто, котелок, костюм. Говорил он почти на чистом русском, разве что не совсем четко выговаривал «р». Китаец сразу предупредил меня, что он Хуан, а не Хуйян. Так сказать «во избежание недоразумений». А по мне, так и всё равно. Лишь бы помог, а называться может как угодно.

После осмотра спины Ли предложил точечный массаж с последующим иглоукалыванием. Все необходимое для этого у него было с собой в саквояже.

— Делайте! — сквозь зубы прошипел я. Уж очень болезненно Хуан ощупывал место травмы.

— Сейчас я достану масло и плиступим.

* * *

Как ни странно, но после иглоукалывания и массажа — мне стало лучше. С легкой душой я отдал за сеанс два с половиной рубля — сильно больше чем «ванговал» Кузьма, но оно того стоило. Искренне поблагодарил Ли Хуана. Попытался разговорить китайца, узнать, как он попал в Россию, но все было бесполезно. Массажист уклонялся от прямых вопросов, переводил разговор, то на мою странную «угловую» кровать, то вообще на погоду. Напоследок китаец мне посоветовал больше двигаться, чтобы кровь и лимфа расходились по телу и не застаивались. Всего он предложил провести двадцать сеансов массажа и десять процедур иглоукалывания. Считай, полтинника уже нет.

Почти сразу после Ли Хуана ко мне пришел Павел Тимофеевич. Какой-то весь растрепанный, с маленькими засохшими капельками крови на щеке.

— Ну и душок у вас на лестнице! Просто с ног шибает!

— Слуга, негодяй, напился вчера, приперся совсем никакой поздно ночью, вот приходится теперь весь день нюхать — развел я руками.

— А вы лучше выглядите, — покивал сам себе доктор. — Порозовели.

Я рассказал Павлу Тимофеевичу про китайца.

— Как же, как же! Знаю Ли Хуана. Он переехал к нам уже давненько, лет тридцать как. Сразу после восстания тайпинов у себя на родине. Лечит всю китайскую общину в Замоскворечье.

— Сколько же ему лет? — удивился я.

— Да под семьдесят. Когда я, сударь мой, начинал свою практику, тут, на Арбате, он уже пользовал своих соплеменников.

— Хорошо выглядит для своего возраста!

— С этим не поспоришь.

Павел Тимофеевич померил мой пульс, потом температуру. Огромным, раритетным градусником. Посмотрел спину.

— Ох как он вас размял то! Чудно, просто чудно!

Как оказалось, доктор принес мне новую порцию морфина — предложил не стесняться при болях и колоться. Вежливо поблагодарил. Даже отдал деньги за склянку и за визит. Хотя Павел Тимофеевич поначалу отнекивался.

— У вас кровь на щеке, — под конец визита заметил я.

— Где? Тут? Справа? — доктор достал платок, начал оттирать капли.

— Откуда кровь? — поинтересовался я. — Пациент с раной?

— Да такой, что в газетах надо прописать, — завелся Павел Тимофеевич. — Нет, каков же идиот!

— Кто?

— Вызвали меня после обеда в Чистый переулок. Там дом генерала Смолина. Сынок его, кадет, с друзьями приехал в отпуск. Так представляете, Евгений Александрович, какая забава у них нынче? Садится такой дуралей в кресло, запрокидывает голову. Дружки его плотно приставляют бритву к шее, дают дураку стакан с водой — пей!

— А у того кадык ходит, — сообразил я, а потом догнал про опасную бритву. Нехилые тут забавы.

— Надо выпить так, чтобы не поранится. Тогда орел, дружки в восторге. Только вот у Смолина-младшего все не задалось, — доктор вздохнул. — Полстакана он выпил гладко, а на второй половине его товарищ вскрыл ему горло. Как я приехал, все было уже кончено. Держал бы лезвие прямо, получил порез. А этот… как раз по сонной артерии… И ума не приложу, как можно было так бритву держать? Будто специально… Ведь при запрокидывавший головы ситуационно меняется анатомия шеи. Сосудистый пучок уходит далеко назад и кнутри, к позвоночнику, — Павел Тимофеевич увлекся, начал размахивать руками, будто лекцию студентам читал. — Вперёд выходит трахея и частично глотка. Поэтому при таком положении очень редко повреждаются сонные артерии, — доктор наклонился ко мне, вполголоса добавил: — Я ведь помню случаи самоубийств, когда резали трахею и глотку, но артерии не были повреждены…

Тут меня конкретно так проняло. Вот она кровушка, полилась.

— Такое горе! До генерал-губернатора дело дошло — его адъютант примчался. Полиция, конечно… Дружков под арест, мать отпаивал валерьянкой… Семью очень жалко. Молодые дурни, не ценят жизнь, — Павел Тимофеевич даже промокнул глаз платком. — Ладно, что-то я расклеился. Мне пора, на днях еще зайду к вам.

* * *

Дальше потянулись тяжелые, унылые будни, наполненные болью. Уже через неделю я был готов взвыть от новой кровати и перебраться в старую. Дважды почти дошел до желания всё же уколоть морфий во время самых тяжелых ломок. Очень тяжко было. Пытался отвлечься чтением книг, газет. Проглатывал все подряд — медицинские справочники, учебники, заметки о похоронах царя.

Погребение Романову устроили торжественное, по высшему разряду. Как сообщали газеты, пять дней тело Александра III пролежало в Ливадийском дворце. Шестого ноября оно было перенесено в Большую Ливадийскую церковь, а оттуда через двое суток гроб императора отправили на борт крейсера «Память Меркурия», который после полудня доставил его в Севастополь, где уже ждал траурный поезд. Одиннадцатого ноября поезд подошел к Москве, и гроб с телом покойного императора под звон колоколов, мимо сотен стоящих на коленях москвичей, привезли в Архангельский собор Кремля, а на следующий день, после непрерывных служб, снова доставили на вокзал и оттуда — в Петербург.

Вымоливший прощение после пьянки Кузьма ходил к Кремлю, и был в числе видевших траурный кортеж. Москвичи искренне плакали — Александра в обществе любили и уважали. Не все, конечно, но общие настроения были понятны. Царь-миротворец, не начал ни одной войны, строил Транссиб, открывал музеи. Да, самодержец был реакционным товарищем, много чего запрещал и кучу народу отправил на каторгу. Но когда у вас папу взрывают бомбой на глазах всего Питера — трудно ожидать иного.

После Москвы траурный поезд прибыл на Николаевский вокзал. Точно также, как и в старой столице, путь к Петропавловскому собору был переполнен коленопреклоненным народом. Как только вынесли гроб императора, погребальная процессия отправилась через Невский проспект. Двигались по заранее определенному церемониалу, причем министры шли парами вперед гроба, перед певчими и духовенством, а наследник Николай II — позади.

Больше недели газеты писали только о похоронах, и ни о чем другом. Потом переключились на присягу, к которой приводили гвардейцев и прочие части, будущую коронацию. А я лежал на своей специальной кровати и думал о Ходынке. Мероприятие это закончится плохо — большое число людей пострадают в давке. С этого, собственно, и начнется несчастное воцарение Николая II. Что тут можно сделать? Как предостеречь? Вопрос.

К концу ноября появился эффект от иглоукалывания и массажей. Я смог пошевелить ступнями, слегка согнуть колени и даже немного подтянуть правую ногу к животу. Конечно, с помощью рук. Это открыло большие возможности по дополнительным упражнениям в кровати. Закачивать мышечный корсет вокруг спины стало легче. Да сквозь боль и не могу, но тем не менее…

Прогресс отметил баней. Заставил Кузьму вновь арендовать пролетку — поехали в Сандуны. Не поскупился на высший разряд — благо деньги от студентов еще были. Номерные кабинеты, бассейн, отличная парная — и чего я раньше сюда не заглядывал? Да и народа совсем нет, цены-то кусаются!

Однако не в деньгах счастье. Попарился хорошо, банщики были услужливыми, помогали везде перемещаться, позвали цирюльника — тот наконец сбрил ужасную бороду, укоротил усы и волосы на голове. В зеркале не меня глянул молодой, элегантный мужчина, с усиками а-ля Доктор Ватсон в исполнении Соломина. Парикмахер пытался оставить мне длинные баки, но я попросил сделать стандартные прямые виски и окантовку сзади. Под левый пробор получилось очень по-передовому — местные купцы предпочитают бороды-лопаты в стиле почившего царя, аристократия — роскошные усы, бакенбарды. Так что стал выделяться на фоне, как первых, так и вторых.

В последний заход в парную ко мне все приглядывались, качали головами. Кроме одного молодого красавчика прямо с усами как у меня. Небольшие, аккуратные…Он все просил поддать и поддать. Пока один старичок не пожурил любителя пара:

— Вы, господин Бунин, жар обожаете. А про нас, на верхних полках все забываете. Поднимайтесь повыше и будет вам полное удовлетворение.

Я присмотрелся к «подавальщику». Неужели этот тот самый поэт, прозаик и будущий лауреат Нобелевки? Худенький, глаза печальные — прямо вся скорбь русской литературы.

— Господа, я в Москве проездом, — пояснил Иван Алексеевич сандуновским гуру. — Когда еще удастся попариться? Да еще с хренком…

Тут то меня и проняло. Нет, не паром и не хреном, а возможностью познакомиться с Чеховым, Толстым, Тургеневым… Хотя стоп. Последний уже, наверное, умер. Зато живы академик Павлов, Склифосовский… Я ведь столько всего знаю в медицине, а умею еще больше! От перспектив у меня закружилась голова. В буквальном смысле. В глазах появились черные точки и я рухнул на дощатый пол парной.

— Господа! Держите его, держите…

Очнулся уже в общем зале, мне на голову положили холодную мокрую тряпку, кто-то даже обмахивал газетой.

— Сударь мой! Ну нельзя же так! — тот самый седой старичок, что лежал на верхней полке, укоризненно заглянул. — Ежели болеете — в парную ни ногой. Лучше мыльней ограничьтесь.

Я оглянулся. Бунина уже не было, завсегдатаи Сандунов постепенно разбредались по кабинетам.

— А вы… — я посмотрел на старичка.

— Статский советник Блинов, Андрей Георгиевич. В отставке уже как пять лет.

— Очень приятно. Баталов, Евгений Александрович, доцент Московского университета.

— Если позволите совет…

— Буду благодарен.

— Диета по Бантингу! Творит чудеса. Поставит вас на ноги за месяц. Крайний срок за два. Хотите, расскажу в чем суть диеты?

— Немного позже. С вашего позволения, я сначала приду в себя.

Кажется, старичок обиделся. Думал, что я буду сразу погружаться в метод этого Бантинга. Что-то про безуглеводную диету, точно не помню… Может, ожидал большего внимания? Он чиновник пятого вроде класса, высокородие. А я — наверное, восьмого, хоть и высокоблагородие. Впрочем, в бане генералов не бывает. А увижу его еще раз — поблагодарю, он ведь искренне помочь хотел. Или письмо напишу.

Когда на улице, Кузьма вывозил меня к пролетке, к нам быстрым шагом подошла низенькая женщина в пуховом платке, старой шубейке, произнесла:

— Хотите, я за вас помолюсь?

Да что сегодня за день такой? Все горят желанием мне помочь. Даже не дожидаясь моего ответа, женщина бесцеремонно положила мне руку на лоб, завела:

— Господи, Иисусе Христе, видишь Ты его болезнь. Ты знаешь, как он грешен и немощен… Господи, сотвори, чтобы болезнь эта была в очищение его многих грехов. Помилуй его по воле Твоей и исцели…

— А ну-ка иди прочь! — прикрикнул на женщину Кузьма. — Ежели захотим святой молитвы, в церкву пойдем, к попу. А не к бабе-молоканке!

Женщина мигом исчезла.

— Что за молокане? — поинтересовался я.

— А я знаю? Ходят тут всякие. То бегуны, то иоанниты. Наш священник предупреждал на их счет.

— Серафим?

— Он самый.

Местный протоиерей, кстати, заходил ко мне неделей ранее. Священник церкви Афанасия и Кирилла на Сивцевом Вражке — Серафим. Благообразный такой, с красивой седой бородой, гривой волос. Поспрашивал меня что да как, почему не хожу — точнее, не езжу, к причастию. Кто-то уже настучал, что вполне себе передвигаюсь в инвалидном кресле. Чтобы не раскрыться, пришлось изображать из себя обиженного на жизнь больного:

— За что мне, отче, наказание такое выпало? — пожаловался я. — Бога чтил, исповедовался, старался меньше грешить…

Это тема была привычна священнику. Первородный грех, Адам и Ева, неисповедимы пути Господа и все такое прочее. Даже до теодицеи дошел — оправдание существующего зла при всеблагом боге. Серафим оказался продвинутым теологом, впрочем, иного от прихода в центральной части города трудно было ожидать.

Куда деваться — дал себя убедить, «утешить». Взамен выторговал возможность пока не ходить в церковь как болящему.

* * *

— Евгений Александрович, ужас то какой! — на входе дома меня встретила хозяйка. Марья Сергевна в руках мяла платок, в глазах у нее стояли слезы. — Доктор то наш, Павел Тимофеевич с тифом слег! Ужо его в Екатерининскую больницу свезли.

— Каким тифом? Сыпным или брюшным?

— Пятнистым. Поди чего съел не того. А как не съесть-то? — запричитала хозяйка. — К больному придешь, а денег у него нет. Так ведь суют родственники снедь всякую порченную. Яйца там или курицу.

— Если это сыпной тиф, то он от вшей, — я задумался.

Надо было ехать в больницу. Течение сыпного тифа сейчас похоже на лотерею — может до комы дойти. Лечить нечем — антибиотики еще не изобрели, остается только оказывать паллиативную помощь. Умирает до половины больных. Ну хотя бы разузнаю ситуацию.

Выехать сразу не получилось. Дома меня ждал посетитель. Точнее, посетительница. Стройная женщина, в темном глухом платье, без декольте и вырезов, в черной шляпке с вуалеткой. В руках она держала небольшую сумочку в виде черепахи.

Стоило мне заехать в кабинет, как посетительница встала со стула, откинула вуалетку. Да это девушка! Брюнетка, пухлые губки, большие голубые глаза, ямочки на щеках. Девушка несмело улыбнулась, протянула мне руку:

— Мы не представлены. Я — Виктория Талль. Дочь профессора Талля.

— Очень приятно познакомиться, — хорошо, что целовать руку сейчас положено только замужним дамам, делать это, сидя в инвалидном кресле, было бы еще тем унижением.

— Чаю? — я подъехал к письменному столу, достал справочник по болезням. Точно, сыпной тиф имеется, но про вшей никто не знает.

— Нет, спасибо, — Виктория с удивлением посмотрела, как я копаюсь в справочниках. А глазки то у нее припухшие. Плакала? — Я заехала сказать… одним словом… Папа просил передать вам свою библиотеку.

Девушка присела обратно на стул, достала из сумочки какую-то коробочку, тут же спрятала ее назад. Пудреница?

— Профессор умер?

— Да, на прошлой неделе.

Виктория вытащила из рукава платок, начала мять его в руках.

— Я не знал… мне никто не сообщил… Примите мои соболезнования!

— Спасибо. Мы с мамой не хотели громких проводов. Церемония была только для членов семьи, — Вика все-таки расплакалась, промокнула глаза платком. Я подъехал ближе, стесняясь, погладил по плечу.

— От чего умер профессор?

— После того ужасного случая, отец страдал приступами сильной мигрени. У него начались эпилептические припадки, последний месяц он почти не вставал с кровати. Наш семейный доктор сказал, что были повреждены какие-то важные функции мозга.

Я помялся, но потом все-таки спросил:

— Было ли вскрытие? Вы простите мою неделикатность, но иногда важно узнать причины смерти.

Виктория пожала плечами:

— Надо спросить у маман, я всего лишь хочу выполнить последнюю волю отца. Папа оставил вам всю свою библиотеку, научную переписку с европейскими медиками. Есть несколько незаконченных статей. С вашего позволения, я пришлю со слугами ящики с книгами и журналами.

Девушка оглядела мой небольшой кабинет, слегка покраснела.

— Если это может подождать или как-то частями… — застеснялся я своей тесноты.

— Простите, я не поинтересовалась вашим самочувствием… — а красиво Виктория перевела разговор!

— Планирую к Рождеству встать на ноги, — сделал я смелое заявление. Раз уже чувствую ноги и могу сгибать колени — процесс, как говорил один пятнистый товарищ в моем времени — пошел.

— Очень за вас рада! Простите, что не смогла навестить ранее. Я училась в немецком пансионе, когда произошла эта ужасная перестрелка, пока добралась, пока врачи лечили отца…

— Алес ист гуд, — по-немецки успокоил я девушку. — Жаль, что мне не удалось проститься с профессором.

Мы помолчали, я уже подумал кликнуть Кузьму и все-таки угостить девушку чаем. Она мне понравилась. Своей искренностью, добротой. И тут она задала мне вопрос, который поверг меня в ступор:

— А вы собираетесь завтра на суд по делу Гришечкина?

Я сначала не понял, кто это вообще такой. А потом вспомнил письмо студентов, фамилию стрелявшего… Стало быть, завтра начинают судить убийцу профессора?