Глава 6

— Но я… я ничего не умею, — залепетала девушка, вытаскивая руку из моей ладони. — Это такое неожиданное предложение!

— Я всему научу. В медицине есть несколько сложных процедур — остальное рутина.

Виктория задумалась, теребя салфетку в руках.

— А давайте вы все сами изложите моей mamá? Без ее согласия я вряд ли осмелюсь…

Ну что ж… Мне нужен помощник, а если врачебные будни будет скрашивать Вика… Тут можно рискнуть.

Я расплатился по счету, попросил девушку помочь мне добраться до выхода. Под прицелом десятка глаз мы проехали всю кофейню, вышли на улицу. Там пришлось опять месить снег, но заезжать в чайную не потребовалось — я постучал в окно и мы получили распаренного, красного Кузьму.

А дальше тащились в Хамовники. Причем еле-еле — коняшка у извозчика была старенькая, постоянно мотала головой и шла только после многочисленных понуканий.

— Вы только подыграйте мне немного, — инструктировала меня Вика по дороге. — Не надо сразу шокировать матушку вашим предложением. Давайте сначала попьем кофе?

— Да оно у меня уже из ушей сочится, — неуклюже пошутил я. Вот отучился флиртовать с молоденькими девушками. Придется брать той самой серьезностью и надежностью, которая так понравилась Виктории.

Дом профессора оказался небольшим, но каменным, да еще в три этажа. К нам вышел пожилой слуга по имени Арнольд с огромными, «собачьими» бакенбардами. Он был так похож на Кузьму, что мужчины даже переглянулись. У нас приняли верхнюю одежду, Арнольд увел моего «помогая» на кухню.

В гостиной нас выбежал встречать мелкий белый пудель. Первое, что он сделал — это встал на задние лапы, оперся передними на мои колени и заглянул в глаза. Дескать, а где угощение? Почему не принес?

— Трикси! Веди себя прилично, — укорила Вика песеля. Тот ничуть не расстроился, бросился к хозяйке. И получил порцию почесываний и поглаживаний.

Пока я разглядывал пуделя, в гостиную зашла худая, изможденная женщина в черном платье. Ее волосы были собраны в пучок на голове, на груди висели очки на цепочке.

— Евгений Александрович, вы?

Я с трудом встал с кресла, слегка поклонился:

— Добрый день, госпожа Талль!

— Сидите, сидите! — женщина взяла меня за руку, вернула обратно в кресло. — Для вас я всегда буду Еленой Константиновной. Зачем эти церемонии?

Мы расселись в гостинной, мать Вики позвонила в колокольчик и затребовала у Арнольда кофе. Потек неспешный разговор. Сначала я принес свои соболезнования. Потом у меня попросили прощения, что никто из Таллей не навещал — похороны и так далее. Елена Константиновна поинтересовалась, где мы пересеклись с ее дочкой, задала много вопросов про суд. На мраморном столике возле окна стояла черно-белая фотография строго седого мужчины с «бульдожьим» лицом в костюме и при галстуке. Судя по траурной ленточке — это и был профессор Талль. Я периодически поглядывал на учителя Баталова и пытался сообразить, как перевести разговор на исследования, которые проводил ученый. Помогла мне Вика. Сразу после того, как ритуал светской беседы подошел к концу, она произнесла:

— Мама, papá хотел, чтобы Евгений Александрович продолжил его работы. Я взяла смелость на себя пригласить приват-доцента Баталова забрать архив переписки и черновики статей.

— Доктора Баталова, — поправил я Вику. — Мне пришлось взять практику заболевшего арбатского врача — меня, увы, уволили из университета.

— Какой позор! — покачала головой Елена Константиновна. — Если бы был жив Август, разве осмелились бы они⁈

Вопрос был риторический и не требовал никакой иной реакции, кроме осуждающего покачивания головой.

— После потери работы, — продолжил я рыть подкоп под голубоглазое чудо, что сидело справа от меня. — Мои денежные дела пришли в расстройство. Пришлось заняться частной практикой.

— И какой это приносит доход? — живо поинтересовалась вдова.

— О, весьма большой. К моему удивлению. В первый же прием я заработал больше десяти рублей, еще двадцать принесли роды.

— Вы занимаетесь и акушерством? — удивилась Елена Константиновна. В ее глазах стояли цифры с ноликами.

— Приходится, — пожал я плечами. — Отдельного акушерского пункта на Арбате нет, а в больницу везти рожениц не все готовы — дорого. Да и не всех там принимают.

Мать с дочкой переглянулись.

— Вот ищу помощника, который бы взял на себя часть моих рутинных забот, — перевязку, стерилизацию инструментов, организацию приема…

Вдова опять устроила мне допрос. А как я справляюсь со своей спиной, кто ведет карты, что вообще за публика приходит на прием. Нарисовал картину натуральной пасторали. Белые пони и единороги ходят по зеленому лужку, какают радугой… Единственная проблема — маленькие карманы. Некуда складывать деньги.

В глазах Елены Константиновны зажегся интерес. И опять он был с циферками и ноликами. Она внимательно посмотрела на дочь, потом начала перекатывать в чашке кофейную гущу.

Дожимать вдову не стал. Почва унавожена, что-то да вырастет. Сослался на боли в спине, откланялся. Обратно уезжал аж с двумя чемоданами писем, статей, что мне собрали женщины из архива Талля. Вот будет теперь чем заняться на досуге.

* * *

Утренняя эрекция! Вот не передать мои эмоции, когда я проснувшись, обнаружил не привычные прострелы в крестце, а приподнявшиеся чудо в районе паха. Значит все работает — травма не повредила нервы, которые ведут к детородному аппарату. Радостей жизни сразу прибавилось.

Этот позитив я сумел пронести через весь день. Сначала заразил им Ли Хуаня — даже его покерфейс не устоял перед моей улыбкой, китаец начал зеркалить в ответ смешинками в углу глаз.

— Очень, очень хорошо! — после массажа доктор похвалил мой прогресс, сказал, что в иглоукалывании уже необходимости нет, а вот в чем есть потребность — так это в специальных упражнениях на спину. Показал парочку. Все это напоминало медленные движения из одной боевой стойки в другую. Типа «всадник» становится «лучником», а «орел» «драконом».

— Похоже на ушу! — вырвалось из меня после попыток повторить стойки.

— О, вы слышали про благородное искусство китайских монахов?

— Не только слышал, но и не против ему поучиться.

— Тогда вам повезло, — усмехнулся Ли Хуань. — Я два года провел в монастыре Шаолинь. В России о нем ничего не знают, но…

— Почему же не знают? — перебил я китайца. — Старый даосский монастырь, где монахи изучают не только священные тексты и занимаются медитациями, но и учатся боевым искусствам. Рукопашный бой, посох, копье… Я прав?

— Полажен вашим знаниям! — китаец разволновался и начал опять путать «л» и «р». — Откуда вы можете знать о Шаолине?

Играл в молодости за Куна Ла и Лю Кана в «Mortal Kombat», чуть не ляпнул я.

— В университете был вольным слушателем на лекциях по буддизму и востоковедению, — соскочил я с опасной темы. — Был бы очень благодарен, если бы смогли поучить меня основам ушу. Разумеется, за деньги.

— Для этого нужно помещение, — развел руками Ли Хуань. — Здесь, в спальне, не получится.

Кузьма сразу был послан за домохозяйкой и спустя четверть часа торга, обсуждений, я арендовал пустующий во дворе каретный сарай. Сорок квадратных саженей вполне устроили китайца, и я тут же поручил Кузьме сходить на рынок и купить дров, чтобы отапливать помещение. Похоже, занятия ушу мне станут в копеечку.

Второй позитив обнаружился в письмах Талля. Я бегло просмотрел их, рассортировал. Из самого важного — профессор переписывался с Эмилем фон Берингом, который недавно представил свой антитоксин против дифтерии. И теперь призывал медиков в разных странах участвовать в его испытании — в том числе и Талля. Тут можно было сразу включиться в исследования, зарекомендовать себя парочкой статей — материал богатый. Антитоксин в итоге окажется не так эффективен и можно к этой мысли аккуратно подвести европейские медицинские круги. Разумеется, ни с кем не ссорясь.

Кроме того, Талль громил в своей корреспонденции Коха. Будущий Нобелевский лауреат сел в лужу с лекарством против туберкулеза. Который он сам ранее и открыл. Туберкулин Коха не только не лечил болезнь, а еще ее и усиливал. Все научное сообщество бурлило возмущением — захотел по-быстрому срубить много денег, нормальные исследования не провел, да еще и вколол лекарство своей семнадцатилетней возлюбленной. Отношения пожилого мужика и немецкой «лолиты» отдельно доставляли. Возраст согласия? Нет, не слышали.

Адреса ученых были у Талля заботливо выписаны на отдельном листке — все, что мне оставалось, это написать на английском стандартное письмо, сделать несколько копий. Так мол и так, профессор трагически погиб, я его ученик, готов подхватить упавшее знамя… и все в таком духе. Первое знакомство, считай, состоялось.

* * *

Неделя перед рождеством пролетела в заботах. Сначала меня порадовал Кузьма. Который по моей просьбе в Зарядье разыскал магазин готовой китайской одежды, и купил несколько белых халатов — их мастера Поднебесной еще не успели расшить. Спецодежда встала мне в копеечку, но я отнесся к этому, как к вложениям в собственное дело. Ведь врачебная практика — это и есть бизнес. Только медицинский. У меня даже рукописные расценки появились на самые ходовые манипуляции. Вскрытие гнойника — пятьдесят копеек, гипс наложить — рубль и так далее по списку…

Приходящей к хозяйке портнихе, заказал десяток масок из марли, купил в соседнем магазине очки без диоптрий. Стерилизацию пока решил проводить банальным кипячением на спиртовке — тут трудностей не намечалось.

Приближающиеся праздники принесли облегчение и в практике. Отходники потянулись из города, поток пациентов резко спал. Сложных случаев не было, самое тяжелое — обезболивание последствий удаления зуба мудрости у чиновника канцелярии генерал-губернатора. Дантист пытался вырвать его долго, со слов болезного. Качал его, качал. Потом сломал. А затем уехал. Вот тут то я и понял. Туберкулез, полиомиелит, что угодно ждет. А вот человеческая боль, увы, нет. Срочно нужен новокаин. Моя секретная тетрадочка будущего нобелевского лауреата пополнилась новой записью. А челюсть обезболили кокаином, предварительно промыв содовым раствором.

С перчатками решил просто. Никакого латекса в московских лавках не было и в помине, купил пару десятков белых нитяных перчаток, предназначенных для офицеров и жокеев. Разумеется, менять их после каждого пациента было нереально — но раз в день отдавать в стирку прачке в соседнем переулке — оказалось вполне возможно. И даже не очень накладно.

Белый халат, перчатки, маска — все это привело к тому, что по району поползли про меня разные слухи. Дескать, а доктор-то с придурью, странноватый. Людьми брезгует, пациентов боится. Вон, в хирургических театрах врачи просто закатывают рукава и засовывают мытые руки в рану — и ничего, все довольны. А тут какой-то доцент выдумывает свои правила. Сначала на прием явился Серафим. Нет, не шестикрылый, а обычный, из церкви Афанасия и Кирилла на Сивцевом Вражке. Осмотрелся, позадавал невинные вопросы — как мол дела, есть ли трудности с практикой. Напомнил, что теперь надо являться к исповеди-причастию, и на этом отбыл.

Сразу после «шестикрылого» в приемный покой заявился пузатый чиновник из МВД. Представился Назаренко Никодимом Петровичем. Отряхнулся от снега, сходу захотел чая — обозначил, значится, себя как главного. Выдув два стакана, потребовал журналы учета, карты. Было сразу видно, что не особо то он ими интересуется — бегло ищет компромат. Документы я вел аккуратно, поэтому тут было не придраться. В ход пошла жалоба. Оказывает асессор накатал на меня телегу — мол, я виноват, что у него потом возникло гнойное воспаление. Так сказать «поимел на меня зуб».

— Что будем делать? — Назаренко возвел глаза к потолку, почмокал губами

— Судиться, — пожал плечами я. — Если господин Трубин имеет претензии к моей работе — пусть нанимает адвоката. Все врачебные документы по этому случаю я вам предоставил, принесу их в суд.

Никодим Петрович погрустнел. Во врачебный кабинет засунул голову Кузьма. Показал мне, как трет палец о палец.

— Также рекомендую отвизитировать пристава. Господин Блюдников даст на мой счет рекомендации.

Мадам Блюдникова пошла на поправку, кашель у нее был уже остаточный, температура спала — в своих позициях «на районе» я был уверен на все 100%.

— А вот почему вы весь в белом? — пошел в ответную атаку Назаренко. — По какому такому распоряжению носите этот странный халат, перчатки?

— А какое распоряжение запрещает врачу иметь рабочую форму? — не остался в долгу я, достал из шкафа белую шапочку, что мне сшила домохозяйка, помахал ею — Или в министерстве были какие-то новые указание на сей счет?

Чиновник совсем подувял. Начал вздыхать, рассматривать потолок. Но не уходил. Теперь уж повздыхал я. Наконец, пересилил себя. Взял жалобу, засунул туда пять рублей. После чего сложил бумажку пополам и вернул обратно. Лицо Назаренко расцвело.

— Вижу, что доктор вы хороший! Необычный, но хороший. А господину Трубину я посоветую оставить эти кляузы, ни к чему они не приведут, правда?

* * *

К исповеди и причастию готовился особо. Купил требник, выучил молитвы. Составил план своего покаяния, прямо по пунктам. Гневаюсь на пьянство Кузьмы? Через день. Было пристрастие к наркотикам? Имело место. Можно смело исповедоваться. И благодарить Бога, что ломки сошли на нет, тянуть к морфию перестало. Вот в таком вот духе я «отработал» с Серафимом. Получил епитимью в виде повторения молитв и наказ соблюдать рождественский пост.

Сразу после прохождение церковного «квеста», пошел на повышение уровня — отправился на Рождественку, знакомится с медфаком МГУ. Знаменитой «Медичкой». Я уже мог достаточно сносно ходить, но заставил Кузьму везти себя в инвалидном кресле. Произвести впечатление.

Произвел. Посмотреть на меня в центральном холле факультета сбежали десятки студентов. В толпе увидел знакомых — рыжую шевелюру Славки Антонова и высокую каланчу — Емельяна Винокурова.

— Господин приват-доцент, вам уже лучше?

— Как идет суд по делу Гришечкина?

— Господин Баталов, а вы вернетесь в университет?

На меня обрушилась уйма вопросов, Кузьма даже был вынужден выйти вперед и раздвинуть руки, чтобы меня не задавили.

— Господа. И дамы, — я заметил в толпе пару женских лиц. — Мне лучше, иду на поправку. Это все, что пока могу сообщить. Вячеслав, — я обратился к Антонову. — Не затруднит помочь мне с коляской? И вы, Емельян.

В «медичке» лифтов не было — так что меня затаскивали на родную кафедру Баталова — «патологической анатомии и физиологии» в шесть рук. Третий этаж — все умаялись, но не переставали болтать. На меня обрушился новый поток информации, из которого я вычленил главное. Первое. Антонов подрабатывает лаборантом на кафедре общей терапии и врачебного веществословия. Как раз это то отделение «медички», которое и занимается фармакологией. Второе, вместо профессора Талля, «патологичку» возглавил профессор Григорий Иванович Россолимо. Молодой, 34 года. Сам из греков, выпускник университета. И даже, сюрприз, защитил несколько лет назад докторскую на тему «Экспериментальное исследование по вопросу о путях, проводящих чувствительность и движение в спинном мозгу». Довольный Винокуров, который мне все это и сообщил, похвастался, что достал в библиотеке копию диссертации нового зав кафедрой — думал, что мне не бесполезно будет изучить ее.

— Обязательно ознакомлюсь — пообещал я и попросил доставить меня к кабинету Россолимо.

Вячеслав постучал в дверь с табличкой, прошептал мне:

— Григорий Иванович у нас человек либеральных взглядов, уже спрашивал о вас.

— Дождись меня, — прошептал я в ответ. — Есть дело на миллион.

— Рублей?

— Фунтов стерлингов!

Из-за двери крикнули, что можно входить, Кузьма завез меня внутрь.

— Доцент Баталов, — я встал с кресла, сделал пару шагов навстречу Россолимо. Тот поднял глаза, уронил очки на шнуровке на стол.

— Евгений Александрович!

Профессор вскочил из-за стола, подхватил меня за руку:

— Зачем же такое геройство⁈

Я кивнул Кузьме, чтобы он нас оставил, начал рассматривать заведующего кафедрой. Россолимо походил на молодого Ленина. Невысокий, с залысинами на голове, прищуром хитрых глаз. Небольшая бородка и усы тоже напоминали Владимира Ильича.

— Присядьте вот сюда, на стул. Как вы себя чувствуете? Я только приступил к делам кафедры, назначен на прошлой неделе. И представляете! Сразу мне рассказывают историю профессора Талля! Мы с вами имели шапочное знакомство, на юбилее Ивана Михайловича встречались. Вспоминаете?

Это какого он Ивана Михайловича имеет в виду? В МГУ только один человек с таким именем и отчеством. Знаменитый Сеченов.

— Что-то припоминаю, — пробормотал я. — Вы извините, испытания последних месяцев…

— Не способствуют работе памяти, — подхватил Россолимо. И тут же вцепился как клещ насчет спины. Кто-то ему что-то уже рассказывал про мою травму и профессор из штанов выпрыгивал — так хотел знать, как я смог починиться. Пришлось объяснять про гематому, которая видимо сдавила нервные пути и вызвала паралич. Рассказал и о способах борьбы с этой напастью — упражнения, массаж, иглоукалывание.

— Это очень, очень интересно! — Россолимо подскочил на месте, забегал по кабинету. Потом закурил, слегка успокоился.

— Вы должны, просто обязаны, написать монографию на эту тему, это же прорыв в лечении травм позвоночника! Обязательно с иллюстрациями. Нет, надо же… специальная кровать, блоки и упражнения…и китайское иглоукалывание! Такую монографию можно было бы и в Ланцет тиснуть. Утереть нос Хартону!

Вот видно фаната. Точно писал диссер про спинной мозг… А Хартон — поди какой-нибудь конкурент-«спинальник».

— Я теперь уже к науке не принадлежу, — развел руками я. — Думаю, что…

— Извините, что перебиваю. Сразу хочу сказать — с вами поступили подло, несправедливо! Я буду добиваться вашего восстановления на кафедре!

Эх, Григорий Иванович! Как бы твоя собственная должность не стала вакантной. МГУ несколько раз «чистили» от либеральной профессуры в конце и начале века. У нас же как все работает? Поймали студентов на какой-нибудь стачке или митинге? Засадили в кутузку. А преподаватели, не все, но многие — начинают впрягаться. Писать открытые письма, петиции… И прилетает уже им. А потом будет первая и вторая Думы. Куда наивная профессура тоже пойдет депутатами — сеять доброе, вечное… Огребет еще и там при разгоне.

— Профессор, — начал я делать уже собственный подкоп. — Это все, конечно, очень благородно и я благодарен за такое отношение… Но я к вам по другому поводу.

— Какому же?

— Господин Талль завещал мне свой научный архив, переписку с европейскими медиками. Я обнаружил там несколько исследований новых лекарственных средств.

— Да вы что? И в каких областях?

— Антисептики, лекарства, призванные бороться с бактериями, профессор много изучал тему туберкулеза, переписывался с Кохом. Там тоже есть некоторые любопытные подвижки.

— Это очень интересно! — Россолимо опять забегал по кабинету. — Я завтра же, нет! Сегодня пойду к ректору и буду обсуждать с Некрасовым ваш вопрос. Вы мне нужны на кафедре! Не так! Вы нужны отечественной науке! Я же помню, как вы знакомили нас с материалами вашей диссертации по топографии сосудисто-нервных пучков бедра. Так всесторонне изучить материал… Дорогого стоит!

О как Григория Ивановича разобрало. В МГУ сейчас «рулит» ректор Некрасов. В прошлом неплохой математик, но к концу девяностых он разбрюзг; стал одутловатым и жёлтым, напоминая какую-то помесь китайца с хунхузом — ректор присутствовал на некоторых фотографиях, что хранились у Баталова в папках. Имел возможность изучить всю верхушку МГУ. А еще судя по переписке, которую я все еще продолжал разбирать — под конец жизни ректор стал еще тем ретроградом и охранителем. Про него шутили, что математик Некрасов, «прославился применением математики к доказательству неизбежной необходимости царского режима и охранного отделения».

— А декан что скажет?

Россолимо погрустнел. Похоже, с профессором Нейдингом у него не все гладко.

— Да, да, тут надо все тщательно подготовить. Если бы вы, Евгений Александрович, смогли бы сделать служебную записку на мое имя о новых исследованиях…

— То ими займутся ученики Нейдинга и других почтенных врачей императорского университета, — закончил я за Россолимо мысль. — А, может, и они сами.

— Чего же вы тогда хотите? — «грек» резко затушил папиросу в пепельнице.

— Вашего содействия. Хотел бы иметь доступ в лаборатории факультета и кафедры, продолжить изыскания профессора Талля.

Григорий Иванович задумался. Я решил его «дожать»:

— Разумеется, все расходы за мой счет. Реактивы и прочее…

— Имеете такую возможность? — удивился Россолимо. — Мне говорили, вы нынче в стесненных обстоятельствах, и для вас даже был организован сбор средств среди профессуры и студентов.

— И я очень благодарен коллегам и ученикам за помощь. Дела постепенно налаживаются, работаю доктором на Арбате. Частная практика.

— Ах вот оно что… Что же… Закончить исследования профессора Талля — это очень благородно. Отрадно, что вы не питаете обид в отношении университета. Составьте список лабораторий и удобного вам времени — я договорюсь. Может быть что-то из этого и выгорит.

Я пристально посмотрел в глаза Россолимо, тот сразу смутился, отвел взгляд:

— Обязательно выгорит. Я вам даю слово!