Глава 4

Всё, как в плохом кино. Просыпаюсь в мятой, измазанной чужой помадой рубашке, с гудящей башкой и пустыней во рту, а на сотовом два пропущенных от Маши, потому что:

это, наверное, чисто человеческое, нажраться в умат и доставать бывших эсэмэсками. Меня берёт дикий стыд, когда вчитываюсь в ленту сообщений без ответа.

Слушаю джаз и думаю о тебе

Давай виртом займемся, я уже в постели голый

Чё за педик тебя обнимает на фотках в рекламе салона?

Я приеду и всем вам втащу, дрянь, я же тебя люблю, что ты делаешь

Мне нельзя пить.

Отбрасываю телефон и шарю по карманам. Фломастер, сигарета, скурить до красной черточки. Если психотерапевт вернет крышу на место, и я перестану думать, что выкуривая половину проживу в два раза дольше, чем если бы дымил целой - подарю мужику новую тачку. Бессмысленные ритуалы мешают функционировать, еще чуть-чуть и обзаведусь нервным тиком до кучи.

Зову официантку и прошу две чашки "Карраро", семь видов арабики с привкусом шоколада и похмельные пассатижи, что давят черепную коробку, разожмутся.

Мечтаю, конечно.

Надо в душ. Тело ломит, тантра-диван в антивандальной эко-коже с волной под булками в тридцать три сантиметра годится для любви с глубоким проникновением, а для спины нет, уснуть на нем можно только будучи в дрова.

Сбрасываю провонявшие женскими духами вещи и достаю сменку, в кабинете неиссякаемый запас костюмов. Немецкий крой, ткань не мнется и не теряет формы, черный тотал-лук, но в нуарной, чернильной палитре я познал нирвану.

Зачесываю назад влажные волосы, закрпеляю лаком, ладно, высохнут.

Спускаюсь на первый этаж.

За стойкой, уткнувшись в ноуты торчат Василина и...эта малолетка Кристиан, прикатила таки.

Что у нее с Егором интересно.

Вообще, умница, не сдаётся, припереться с телефоном компромат записывать - из девицы выйдет отличная акула пера. И бог ее сохранил, что Марина не заметила камеры, один замес - и сразу жирное пятно на репутацию клуба.

Но Абрамова мне тут не нужна все равно. В альма-матер детский сад поперек глотки встал, а здесь взрослая территория, и я безраздельный хозяин. Правила мои.

- Доброе утро, Александр Александрович! - она поворачивается на высоком табурете. Улыбается. - Мы уже подбиваем итоги по Чикаго.

- Мне отъехать надо часа на полтора, Кристиан, дождитесь, будьте любезны, - киваю ей и набрасываю пальто.

По дороге к Маше торможу у цветочного.

Розы Секси Рэд, тридцать девять штук, и шляпную коробку не надо, охапкой брошу цветы к ее ногам. Я не видел жену с августа, с таких же последних извинений за мой пьяный бред. Но бредил, и славно, у меня теперь есть повод, так бы не решился навязывать себя снова.

На въезде в коттеджный поселок потеет лоб, хотя в машине минусовая температура.

Машина, кстати. В гараже стоят два четких авто с мощной печкой и подогревом сидений, и пора бы уже по сезону двигаться, а не мучать бедного ягу, какого дьявола я до сих пор туплю.

Останавливаюсь перед кованой калиткой и переворачиваю салон, где-то валялся пульт от ворот. Пустые упаковки, бутылки, пачки сигарет, тясяча чертей, сколько мусора, давно не был на мойке.

Нашел.

Жму кнопки, ворота разъезжаются, и я вплываю в обитель, бастион души моей.

Фахверковый дом с мансардой, на первом этаже терасса, на втором балкон, панорамные окна, на крыше лежит снег, елки и кусты белые, над входной дверью цветная гирлянда, я так соскучился. Столько нервов угрохал в проект, но зато есть ощущение, что живем где-то за рубежом, кругом лес и соседние коттеджи на приличном отдалении, никто не орет под окнами, и тишина, не то, что у меня в квартире.

Паркуюсь возле постороннего черного мерседеса. Надежная старая модель, их не выпускают лет так двадцать уже, не наш, явно. Кто-то застрял в девяностых. Хм-м.

Хозяин машины выходит из дома в момент, когда я забираю с пассажирского сиденья цветы.

Какой-то хмырь. Похож на актера из стёбной эротики про пятьдесят оттенков серой бредятины. Он продолжает разговор:

- ...и позавтракать жаль не успели. Ты мой телефон взяла?

Видит меня и зависает на пороге. Щурю глаза. Да, тот самый педик с фоток, которые я ночью мониторил. Листал жизнь бывшей жены в цифровом формате, пока милая дама из Чикаго показывала мне технику глубокого заглатывания. То ли поганка Абрамова сорвала вчера настроение, то ли секс-терапия больше не действует, но летом было легче притворяться, что это анфакбл.

Маша выглядывает из-за его спины.

- Саша? - жена выскакивает на улицу. - Ты зачем приехал?

Самая лучшая на свете блондинка. И самая стервозная из женщин, что я только встречал. Спрашивает у меня: зачем.

Аховый чертёж.

- Замерзнешь, - приближаюсь. Глаза жадно скользят по лицу, вниз, к обтягивающему короткому платью, упираются в стройные ноги, как всегда, на высоких каблуках. Моя Мария. Богиня красоты и любви, ты затмеваешь Афродиту и достойна поклонения, вечной жизни и весны. Почему же ты ушла.

- Саш?

Усилием заставляю себя оторваться от нее. Киваю на фигуру в дверях:

- Это кто?

Маша оборачивается, показывает ему знаком, чтобы шел к мерсу. Тот не двигается. Она смотрит на розы в моих руках. Протягиваю букет.

- Зачем? - она не берет, обхватывает себя за плечи. - Саш, давай закончим. Ты зря приехал. У меня своя жизнь. И уже давно.

- С ним что ли? - оглядываю конкурента. Натуральный истукан. Но он не уезжает, остается участником семейной сцены, словно имеет на это какое-то право, и я вдруг вникаю в расклад. Наверняка, она с ним спит. Она привела его в наш дом, в котором живет наш сын, для нее это окей, и значит - гляди, вон он памятник вранью "пока смерть не разлучит вас" . Серьёзно, приплыли, она не даст мне вернуться. Два десятка лет вместе давай выкинем на мусорку, у них кончился срок годности.

В ее взгляде читаю подтверждение "да, ты все понял верно". Зеленая радужка с коричневыми всполохами - болото с убойной топью, чавк-чавк, в трясине гибнет мой здравый смысл.

Где-то на задворках разума стучит фраза "только не психуй, Сань, просто выпей таблетки". Но, мон шер ами, я шлю сей помысел к шалавам.

Сжимаю зубы. Маша пятится назад, я подаюсь вперед и наклоняюсь. Раз, два, три, четыре - красные бутоны роз шлепают жену по щекам. Сбрасываю цветы в снег возле ее туфлей, и под Машины крики иду к ее моднику:

- Эй, ушлепок, ну-ка стоять.

Он шмыгает за мерседес и прячется от меня, вот это позор. Его поведение пробивает на бугага, и я хрипло смеюсь, от чего он роняет брелок, наклоняется, не сводя с меня глаз и шарит по обледенелой плитке. Так держат кого-то на мушке, когда ждут, что человек выстрелит или бросится на тебя, и я бросаюсь. Он скисшая клякса, ни убежать не может, ни отмахнуться, хватаю его за ворот пальто и швыряю на капот.

Все еще смеюсь, и лучше бы продал это буйнопомешанное карканье, как пацан из старой книжки, сам осознаю, что кажусь полоумным.

Меня пытаются оттащить. Егор. В ушах звенит его голос " пап, уймись", сын сжимает мне локоть, повторяет "пап, пап", и мое сбитое дыхание со скрипом, но замедляется.

Дальше и сын, и жена мне твердят: ты снова не в себе, уезжай, пожалуйста.

Смотрю на часы: девять ноль пять.

Вынуждаю себя послушаться. Не то, чтобы я прям не в себе, но охота уроду выпустить потроха. А это плохо.

Хлопаю дверью ягуара.

Девятого ноль пятого этого года в девять ноль пять они мне сказали тоже самое первый раз. Это вот второй и, видимо, последний. Верю в бога, в то, что женщины когда-нибудь научатся нормально парковаться, и в то, что цифры преследуют меня. Девятка и пятерка - мой личный крах.

Семья меня побрила, и я в бездне, сезон на преподавание ухлопал впустую. До нового года проскрипеть в кретинском институте, и не мять больше титьки, заняться своими делами, которые несколько месяцев висят на полшестого, как прибор у импотентов.

Опять смеюсь. Ну какая-то фантастика, что она в этом слизняке нашла, он же не мужик.

Ем таблетку и отвечаю на звонок Василины.

- Александр Александрович, так вы вернетесь в клуб? Я после ночи. Хотела отоспаться и часикам к пяти приехать обратно.

А, точно. Еще ведь с Абрамовой надо вопрос закрыть.

И машину поменять забыл.

Холодно.

В клубе та же картина, администраторы за стойкой работают на ноутбуках. Василина еще ладно, здоровая русская баба, каноничная очень, здесь не каждый выдержит, и она прям находка.

Но этот ребенок Кристиан, сидит, поджав под себя одну ногу, дует розовые пузыри "хуба-буба" и параллельно печатает памятку:

Мистер Икс в следующий раз хочет пожестче, ему надо конкурс с элементами садо-мазо

Морщусь. Не надо. Нечего тебе вообще в таком рассаднике извечного большого траха делать. Сама щас уволишься.

- Как настроение? - бросаю на стойку перчатки. - Не передумали еще трудиться в нашем заведении?

- Нет, с чего бы, - говорит, не отрываясь от клавиатуры.

Перехожу сразу к главному. Кладу руку ей на коленку и слегка сжимаю. Она отвлекается от экрана и с удивлением поворачивается. Подмигиваю. Она хлопает ресницами.

- Кристиан, хотел обсудить с вами пару моментов, которые входят в ваши обязанности. Вы очень заняты?

Указательный и средний палец ставлю как ножки, и потоптавшись на острой коленке, ползу вверх по ее джинсам. Мягкий светло-синий материал, с модной дыркой на ляжке. Ну и безголовая, это в декабре-то рваные джинсы?

- Но Василина объясняла не раз, - она растерянно оглядывается на старшую админшу, со скукой листающую таблицу с меню. - А вы что имеете ввиду?

Озадаченно следит, как мои пальцы пробираются по ткани к полоске загорелой кожи. Касаюсь. Нежная, быстро бегут мурашки. Недвусмысленно поглаживаю.

Кристина, дернувшись на стуле, меняет позу, спускает ногу на подставку. Молчит.

- Кристиан, вы сами не догадываетесь, чего я хочу?

- Нет. Вы уже чем-то недовольны? К чему этот разговор?

Непробиваемая, однако. Хотя и я раньше к малолеткам не приставал, может, у них так принято, размытые границы личного пространства. Чмоки при встрече, обнимашки, все такое дружеское.

Соскальзываю ладонью на внутреннюю сторону бедра и нагло ныряю рукой ей между ног.

Она так сильно вздрагивает, что шибает и меня, напряжение в двести двадцать вольт. И бинго. До неё доходит, наконец, что я ее действительно лапаю, никак это иначе не назвать. Хмурит брови и цепляется в мою руку.

Василина тычет в экран и что-то спрашивает, она отвечает и, не глядя, старается разжать мою хватку.

Господи, какие тонкие запястья. Несколько массивных браслетов, ей не тяжело? То ли обломанные, то ли обкусанные ногти царапают кожу, котенок, в сравнении с дикими кошками, что драли мне спину кроваво-красными когтями, тут одна смехота.

- Давайте поднимемся ко мне в кабинет, - предлагаю. - Заодно просмотрю ваши документы, еще не успел.

Крепче сжимаю ладонью зону бикини. Тру пальцем шов на джинсах, он врезается ей аккурат промеж ног. Она поворачивается с перекошенным лицом. Смотрю ей в глаза, и горячий шоколад закипает пеной, уже готов выплеснуться, а я не к месту чувствую шевеление в штанах.

Утро, солнце встает. Нельзя, предатель, здесь дети, спать, спать. Женщины ведь как вино, с возрастом только лучше, когда ей сорок-сорок пять, она не просто тело, с ней можно еще и поговорить.

Но в сию секунду от этих темно-русых волос и гладкой кожи так жестко разит феромонами, амбра и мускус так забивают ноздри, что меня спасет лишь противогаз. Сильнее давлю пальцами и раздражаюсь границе в виде гребаных джинсов, ну почему я так бездарно всю ночь буксовал, а. Всё, лесом проклятых баб, похоть, как наркотик, отвлекает от важного, буду евнухом, пока не разгребу текучку.

Василина, громко зевнув в чашку с кофе, стучит по клавиатуре:

- Александр Александрович, так можно мне вечером все доделать?

Отлипаю, моргаю, смотрю на часы.

Кристина хватает свою чашку. Не знаю, на что она рассчитывает, поскольку, я ее порыв вижу и моментально убираю руку перед тем, как она выплескивает на себя горячий кофе.

- Ой, - она вскакивает со стула.

Малыш ошпарился. Даже немножко жаль. Но, милая, мир так устроен, к симпатичным девочкам пристают похотливые дяди-начальники. Так что ножки в ручки и давай катись кушать конфеты.

- Пять баллов за ловкость, - оценивает Василина и перегибается через барную стойку за бумажными полотенцами. - Ладно хоть ноут не залила.

- Чуткость не твоя сильная сторона, - кивает Кристина.

- Давайте, я помогу, - выхватываю рулон и отрываю кусок пористой бумаги.

- Я сама, - Кристина отшатывается.

- Мне не сложно, - спорю.

- Не надо, - веско высказывает. Саркастично добавляет. - Или вам приятно просто?

- А вам нет?

Она поджимает губы и смотрит на заинтересованную Василину, развернувшуюся на стуле к нам.

- Так ладно. Василина - да, сворачивайся и до вечера,- забираю перчатки. - Я в кабинет.

Поднимаюсь по лестнице и слышу топот позади.

- Вы считаете меня дурой? - звучит возмущенный голос.

- С чего вы взяли? - оборачиваюсь.

- Вы специально это делаете. Чтобы я испугалась и уволилась. Низкий метод, нет? И крайне непрофессионально, сотрудник я неплохой. У вас личная неприязнь? Почему? Пока вы не знали, что я у вас работаю, все шло хорошо.

- Кристина, вы неправы. Я не хочу, чтобы вы увольнялись, наоборот. Вы красивая девушка, я красивый мужчина, - спускаюсь и равняюсь с ней. - Вижу нашу взаимную симпатию, поэтому предлагаю не тянуть. Рано или поздно мы окажемся в одной постели. Так зачем вы ломаетесь?

- Вы в своем уме? - у нее такое лицо, словно я на полном серьезе заявил, что перед ней воскресший Наполеон. Император жив, давай, Кристина, не медли, здесь срочно нужна неотложка. - Какая еще взаимная симпатия? Да я...

Сгребаю ее в охапку и прижимаю к перилам.

- Кристиан, перестаньте себе врать. Вы так хотите меня, что уже вся мокрая, -  показываю на залитую кофе промежность. - Вы кончили от моих пальцев, признавайтесь. Я же вижу следы оргазма на ваших джинсах.

- Да вам лечиться надо! - она раздувает щеки и толкает меня в грудь. - Пьете, кажется, таблетки какие-то, не помогают?

Я с нее валяюсь. Таблетки. Внимательная козявка, тычет дяденьке в слабые места. Цепляю непроницаемую мину и продолжаю:

- Я не собирался с вами шутить. Сколько вам лет, девятнадцать? Вы ведь уже взрослая, - сжимаю за бедра и толкаю к себе. - Когда подчиненная спит с боссом - это естественные рабочие отношения. Говорю в лоб: хочу разложить вас вот здесь на ступеньках. Понимаете меня?

Отпад, по ее эмоциям можно делать наглядное пособие для психологов, такая живая мимика, что хочется расхохотаться. Тянусь к ширинке и готовлюсь к коронному щелканью пряжки ремня, что ее окончательно добъет, как слышу язвительный голос:

- Пап? А я за тобой ехал, поговорить хотел. Но я вижу ты занят моей одногрупницей. Салам, Крис.