Глава 22

Матрена выхаживала Вилму, молясь попеременно то за неё, то за барона и Фрола, то, не поверите, за Мухтара, которого оплакивали в деревне наравне с людьми.

Вся скотина в доме, оказывается, была то ли заколдована, то ли чем опоена кем-то из жутких гостей, потому как только они покинули деревню, Белль рванула в лес и привела оттуда дочерей Мухтара. Три суки выли, не переставая, сутки, изводя селян, но никто не посмел их прогнать или отругать, пока тела погибших не предали земле на церковном кладбище: всех троих, рядом, на что дал согласие отец Викентий, наложив на себя за то суровую епитимью, но отказать прихожанам батюшка не посмел.

***

Пан Мацкявичус, Ильяс-татарин, агроном Захар, другие ближники Ивана Карловича пребывали в такой глубокой депрессии, что, пока Вилма не очнулась, только сидели тупо во доре и пили, не пьянея, но падая.

А Вилма, то есть, Вера Владимировна, не хотела просыпаться. Попаданка не желала возвращаться в мир, отнявший у неё дорогих людей и, главное, ее волка…Она слышала причитания Матрены, вой осиротевших сук, плач и бессильную ругань домочадцев, и ей было все равно, вот пофиг, фиолетово, насрать…Да как хотите!

Пока однажды в ту мрачную безысходную муть, в которой она пребывала, не проник голос опекуна, сопровождаемый тихим повизгиванием довольного Мухтара, когда она гладила его по спине:

- Вилма, девочка моя, ты помнишь, о чем мы договорились? За тобой – люди, так что поднимайся и живи! Не умножай мои грехи и не расстраивай волка! Мы с ним уйти не можем, пока ты лежишь трупом. Мы хотим видеть тебя живой и здоровой, чтобы было кому нас помянуть, где бы мы не оказались, слышишь?

Иван Карлыч улыбался, чухая Мухтара за ушами – картинка перед внутренним взором встала как видеоклип.

-Карлыч, Мухтар, как я буду без вас? – завыла в пустоте Вилма. – За что он так с вами? Неужели жизнь ваша того проигрыша стоила? Я бы все отдала! Зачем ты меня отослал, Карлыыыыч?!

-Ну, ну, милая, не плачь…Дело не в проигрыше, там я хоть и смухлевал чуток, но никто не заметил. Я, дурак, назвал его вполголоса чуркой узкоглазой, потому что он считал очки долго, ошибался и злился, а он услышал и давай орать, что я его не уважаю. Мне бы промолчать, а я распетушился, как в молодости, потом кон взял и свалил… Предупреждал меня Фролушка, чтобы не садился я с ними играть, но мне ж море по колено! Ну, а когда они явились в дом, тут уже парни выступили…Сцепились, слово за слово, ху…по столу…Фрол паре его воев морду начистил, ну они и …Жаль мне, что, дурак я старый, и сам помер по глупости и жадности, и Фрола с волком твоим погубил, считай…Эх, что уж …

Вилма чувствовала слезы на щеках, странно это было…Явь ли, сон ли?

-Я ж сказал – не плачь! Пора нам, милая, и ты вставай. Помни нас, молись за нас, грешных, и живи…Живи, девочка моя ненаглядная…

Образ дорогих существ растаял, голос затих…Вилма открыла глаза. Это случилось на девятый день со дня смерти барона, его телохранителя и любимого друга попаданки Зуевой...

***

Когда Вилма, пошатываясь от слабости, вышла на свет божий, Матрена вскрикнула и осела на пол.

-Батюшки святы, Ви-и-илма-а-а…Да как же…

Травница таращилась на девушку и тыкала пальцем куда-то поверх ее головы.

Вилма тряхнула волосами – спутались, что ли? И обомлела – на плечи ей упали серо-белые, как пепел, пряди.

- О, я теперь блонди? – хрипло хохотнула она и подошла к маленькому зеркалу, висевшему у дверного косяка. – Точно! Была экзотичная, стала Светличная…И единичная, бл… Не спрячешься в толпе теперь…А мне идет!

Матрена заплакала, подошла к девушке, обняла, и они долго стояли так, принимая новую реальность.

***

Реакция жителей особняка и деревни на изменения во внешности очнувшейся бароновой воспитанницы было примерно одинаковой –шок, слезы, причитания…Вилме это быстро надоело, и отныне она не выходила из дома без платка. Рады ей любой были ее собаки и прочая скотинка. Нет, народ тоже воспрял духом после ее выздоровления, но все равно печаль и жалость в глазах она видела.

***

Однако, надо было жить дальше. Пан Адам оклемался, взял на себя полное управление поместьем, и Вилма ушла в избушку, где и прожила до сорокового дня, читая дневники барона, вспоминая Мухтара и строя план дальнейшей жизни.

Думала она об этом спокойно, холодно, трезво. Оставаться в поместье Вилма не хотела: слишком тяжело – пока, по крайней мере. Смерть князя, о которой ей сообщили домочадцы, не сняла с души груз вины и жажду мести, да вот только мстить-то кому теперь? А вина – она останется, сколько ни говори, что не хотела, сколько ни рви на себе волосы от предположений «А что, если бы пришла раньше?» или «А что, если бы сделала что-нибудь? ». Надо принять потерю и смириться.

Больше видений барона и волка ни во сне, ни наяву не было, но сосущая пустота в душе не проходила. Её девочки-волкособы не отходили от хозяйки ни на шаг, в отличие от Белль: та неожиданно увлеклась соседским кобелем. Ну, как соседским…

В общем, пан Адам договорился с давно присматривающимся к своре барона градоначальником владимирским о передаче ему всех собак и псарей (с их согласия) за довольно приличную сумму: управляющий к охоте был равнодушен (странно для наемника), Вилма же вовсе не желала даже слышать о собаках барона. Так что ударили по рукам, и граф Шавлыгин, не откладывая дело в долгий ящик, забрал свору через месяц после гибели барона.

Сучка Белль, увидев нового хозяина, приехавшего с молодым огненно-рыжим сеттером Риджем, пала жертвой кобелиных чар обоих и, как телок на веревочке, ушла с ними из Григорьева под укоризненными взглядами деревенских кумушек и презрительными – дворовых мужиков.

Пан Адам плюнул вслед изменщице и велел вычистить псарню, чтобы разместить там десяток давно заказанных в Англии и вот-вот должных быть доставленными проверенным человеком хрюшек пород крупная белая и крупная черная, что хороши и для мяса, и для сала, и вообще, неприхотливы и плодовиты.

***

Поминки в сороковой день в Григорьево прошли достойно, в отличие от похорон, когда народ, пребывавший в шоке, просто выполнил необходимые формальности, а в девятый день снова впал в прострацию, увидев поседевшую Вилму.

После службы, проведенной отцом Викентием, во дворе усадьбы накрыли длиннющий стол, за который, в несколько подходов, усадили всех пожелавших помянуть бывшего хозяина и его защитников. Много не говорили, но печаль на лицах людей была настоящая, так что слова и не требовались.