Глава 7.3

Портал остается за спиной, а я мчусь вперед, едва ли чувствуя под собой землю. Лапы взрывают снег, проваливаются так глубоко, что с трудом могу двигаться дальше. Ужасающая метель бьет по морде, застилает глаза белоснежной пеленой и промораживает до самого кончика хвоста.

Миновав укрытую снегами Бренку, я углубляюсь в лес, ныряю под мохнатые ветки елей и чувствую, как в груди рвется раскаленный “уголек”, как он медленно движется к желудку, выкручивая мускулы болью.

Останавливаюсь на первой же поляне и принюхиваюсь. В такой непогоде я даже не надеюсь найти следов или указателей: все, что меня ведет, — чувство Нанны, ее метка, которая беснуется и рвется, отдается болью в каждой клетке моего тела, вопит от ужаса.

Внутри все сжимается от ярости и отчаяния, от осознания, что я мог бы сделать больше, чем сделал; от страха, что могу не успеть, что ворвусь в замок Альгира, а там — все в ее крови и безжизненные, остекленевшие глаза любимой смотрят на меня с укором и осуждением.

В нос бьет странный сладковато-горький запах, и ему совершенно не место в заснеженном лесу; но он есть, он накатывает удушливыми волнами, путает мысли и чувства, а что самое страшное — подавляет связь метки, мешает мне добраться до цели.

Из-под снега вылетает чернота и падает под лапы, вынуждая резко отскочить вбок, но враг не отступает, цепляется за шерсть, вырывая ее целыми клочьями и заставляя вертеться на месте, в попытке сбросить с себя цепкую уродливую тварь.

Тут и там на белоснежной поверхности расцветают новые и новые смоляные пятна, и приходится бросаться из стороны в сторону, чтобы избежать очередной ловушки.

Будто все силы Альгира брошены только на то, чтобы остановить незваного гостя.

Вывалившись на круглую, заметенную снегом поляну, я вскидываю голову, но не вижу ничего, кроме затянутого чернильно-багровыми тучами неба и белоснежных лент вьюги, завывающей как самый настоящий дикий зверь.

Странный треск справа привлекает мое внимание, и только реакция спасает мне жизнь. Буквально нырнув в рыхлую крупу, я избегаю размашистого удара, способного перебить пополам ствол средней ели. Черная плеть проносится над головой, врезается в ближайшее дерево, срезая его, как охотничий нож срезает тоненький прутик.

Я не вижу источника этой темноты, она тянется отовсюду, закрывает собой все выходы, все просветы между деревьями, но я не могу тратить время на возню с врагами. Нанна ждет меня!

Рвусь вперед на пределе сил, до треска жил и боли в лапах, вспарываю снег когтями и ныряю снова, под черную плеть, отрезавшую часть пушистых еловых веток прямо у моей головы. Прорываюсь между толстыми стволами, и проход за мной сразу же затягивается липкой гадостью.

Вперед-вперед, только не останавливаться!

Легкие обжигает холодом, воздух врывается внутрь со свистом, перед глазами пляшут огненные всполохи, закручиваются радужные спирали, а внутренности обдает кипятком, когда я чувствую, будто холодная сталь входит в тело.

“Нанна…” — хриплю я и через несколько минут вываливаюсь к мосту. Из-за вьюги я не вижу Волчий Клык — только размытую темень и снег, да черные вспышки вдалеке, там, где стоит замок Альгира.

Лед скрипит и трещит под лапами, а подо мной раскрывает беззубую пасть бездонный пролом, уходящий, как мне кажется, в самую Бездну, где мучаются души тех, кому Галакто отказывает в перерождении. Ветер бьет в бок ледяным молотом, но я не смею отступать, зубами вгрызаюсь в перила, только бы удержаться на скользкой поверхности.

Толкнувшись вперед, я врезаюсь в сугроб на противоположной стороне и, едва поднявшись, упираюсь взглядом в размытую черную стену там, где должен быть замок.

Будь я проклят…

Темнота окружает Клык плотным коконом, перекатывается, точно волны под порывами ветра; и стоит только коснуться поверхности, как я чувствую — что-то пробирается под шерсть, жжет кожу и вгрызается в плоть, будто рой злобных насекомых. Тряхнув головой, я осматриваюсь, но в странном барьере нет ни одного просвета.

Расхаживая перед защитной стеной, я призываю весь магический резерв, что во мне есть. Я не позволю какой-то темной магии остановить меня! Пурга скручивается вокруг моего тела, обвивает лапы колкими лентами, холод натужно подчиняется, уплотняется над моей головой, превращаясь в тонкие ледяные клинки, — отвечает на мой зов, с трудом, но слушается.

Вперед!

Лед врезается в черноту, сталкивается с барьером — и по темной, смоляной поверхности бегут тонкие паутинки трещин, разлетаются, как леденцы, не выдержав удара.

Рвано выдыхаю и зову холод снова и снова, осыпая барьер ударами, а из глотки рвется хриплый яростный вой, от которого само небо должно рухнуть на острые шпили Волчьего Клыка.

Темнота поддается, прогибается и расходится в стороны; чернота, как кровь, растекается по земле, пачкая белизну, оставляя в снегу самые настоящие подпалины и проплешины, оплавляя кристаллы льда, превращая мороз в топкую, вязкую грязь.

Прыгаю — только бы успеть ввалится через прореху — и, царапая когтями камень перед главным входом, валюсь на бок, не в силах устоять на лапах. Земля просто уходит из-под ног, а внутренности скручивает удушливой тошнотой. Слабость накатывает так остервенело и дико, что нет возможности сделать вдох.

“Давай же! — я выплевываю горькую слюну вместе с тихим яростным рычанием и перекидываюсь в привычный человеческий облик. Боль в мышцах такой силы, что хочется только скулить и проклинать небеса, но нет времени на жалость к себе. — Ты должен идти!”

Сжимая в руке оружие, я бреду к главному входу и толкаю массивные створки, которые, к моему удивлению, легко поддаются. Внутри темно и тихо, только свечи на стенах разгоняют густой мрак.

Жадно втягиваю воздух, чтобы уловить знакомый, родной аромат Нанны. Нос щекочет слабая сладость, и я едва не вою от облегчения, потому что знаю — любимая еще жива! Блеклые терпкие нотки ведут вперед, мимо широкой лестницы, к коридору, уходящему куда-то вниз, в полную теней неизвестность.

Спускаюсь осторожно, едва давлю в себе желание безрассудно броситься вперед, но понимаю, что если попаду в ловушку или засаду, то помочь Нанне уже никто не сможет.

Один шаг, второй, третий. Постукивание подошв сапогов по старому камню отдается в голове тупой болью, а вскоре я натыкаюсь на дверь.

Разумеется, запертую.

Дерево выглядит прочным и древним, нет ни одной замочной скважины или даже ручки, которая может ее открыть.

— Отойди в сторону, волк. — Резко оборачиваюсь и поднимаю оружие. Острие упирается в грудь высокого мужчины, но он не отшатывается и, кажется, вообще не замечает, что клинок надрезал накрахмаленную рубашку и чиркнул по коже. В зеленых глазах, где нет ни единого намека на жизнь, ни единой искры, плещется темная болотная муть полной обреченности. — Отойди. Пока Альгир занят, я могу действовать сам.

Я недоверчиво рассматриваю незнакомца, но не вижу угрозы — только бесконечную усталость и желание сбросить с плеч груз, о котором я совершенно ничего не знаю.

Посторонившись, я позволяя мужчине подойти и коснуться рукой двери, размазывая по темной поверхности густую кровь и оранжевые всполохи.

Огнекровынй маг? На побегушках у Альгира?

Опасный и непредсказуемый противник!

Впрочем, мужчина совершенно не заинтересован во мне, даже не обращает внимание на то, что я делаю. Кажется, что его вообще ничего больше не волнует; только рука иногда тянется к горлу, будто незнакомец задыхается и пытается удержаться на ногах из последних сил.

Кровавый след вспыхивает, а я, затаив дыхание, всматриваюсь в символы и завитки, начерченные на поверхности пламенем.

Чары такой силы не может использовать обычный огнекровный!

Качнувшись вперед, незнакомец упирается в дверь второй рукой, а дерево скрипит под его ладонями, стонет так жалобно и надрывно, будто огонь разрывает его изнутри, пробирается в каждую частичку.

Пальцы огнекровного почти погружаются в древесину, сжимают ее, как тесто, и толкают вперед, превращая дверное полотно в пылающую головню.

Волна жара чуть не сносит меня с ног, волосы встают дыбом от мощи, растекающейся волнами во все стороны, от стены до стены и до самого потолка.

Я не дожидаюсь, когда огонь утихнет, — врываюсь в комнату за дверью на полном ходу, с мечом в руке, и только слышу тихий хлопок за спиной, с каким обычно падают мешки с мукой.

Пролетев несколько ярдов, я мельком замечаю два массивных кристалла и постамент у дальней стены; в горле стынет крик, потому что я отчетливо ощущаю запах Нанны — но тут в меня влетает тень, и в стороны брызжут искры от столкновения двух мечей.

Лицо Альгира искажено ненавистью и торжеством, а на его куртке я отчетливо вижу следы крови. Их совсем мало, но сердце в груди пропускает несколько ударов.

— Рад, что ты к нам присоединился, волк! — капитан так хищно облизывается, что меня передергивает от отвращения и страха.

— Я вырву тебе хребет! — Резкий взмах снизу вверх, но ублюдок уворачивается, ловко отскакивая назад.

Он быстрый.

Куда быстрее обычного человека.

Вокруг Альгира клубится тьма, беснуются тени, будто под личиной человека скрывается что-то могущественное и древнее — что только и ждет момента, чтобы вырваться на свободу. Я замечаю отражение этой мощи в его глазах, ощущаю, как пощипывает кончик языка от вкуса силы, которую невозможно увидеть, невозможно схватить — только почувствовать ее присутствие.

И эта сила мне хорошо знакома, она вибрирует в наших костях, и любой из моих братьев не задумываясь даст ей имя, стоит только спросить.

Эта сила прокляла нас двести лет назад.

Как же так вышло? Ведьма мертва, от нее ничего не осталось!

— Ты даже половины не знаешь, волк, — Альгир шипит, как рассерженная змея, и обходит меня по дуге, покачивая клинком из стороны в сторону. — Это я положил жизнь на поддержание баланса в мире, который вы бросили. Это я и подобные мне удерживаем Эронгару от распада, а все острова — от уничтожения! И за это мы платим цену, каждый свою.

– “Бросили”? — от такой наглости у меня зубы заскрипели. — Нас прокляли! Война отняла у нас королевство, положение, будущее, оставив только руины и вынудив приспосабливаться! И ты — ты! — говоришь мне о нашей вине?!

— Мы сделали за вас вашу работу, — презрительно бросает капитан и подается вперед, выписывая в воздухе широкую дугу. — Ты даже не в курсе, что правитель не был правой рукой ведьмы, — едкая ухмылка кривит тонкие губы. — Это он ее убил.

Наши клинки сталкиваются, и на лицо Альгира падает зеленоватое свечение от лезвия. Облик капитана неуловимо меняется, будто под его кожей прячется что-то настолько чужеродное и чудовищное, что я на мгновение теряюсь и отступаю.

Альгир скалится и напирает с таким остервенением, что едва не выбивает клинок из моих рук; но ярость не дает мне сдаться, и, отбив очередной выпад, я влетаю в подонка на полном ходу, и мы катимся по полу, вцепившись друг в друга, как оголодавшие звери. Кулак капитана прилетает мне в челюсть, и, уперевшись коленом в мой живот, Альгир откидывает меня в сторону и вскакивает на ноги.

Удар!

Клинок выбивает искры из камня, прямо у моей головы, и я откатываюсь вбок и снова встаю лицом к лицу с врагом.

— Мы так можем танцевать весь день, ваше величество, — тянет Альгир. — Мы оба учились у лучших.

Так и есть.

И мы крутимся друг вокруг друга, как рассерженные, изголодавшиеся по крови звери. Атакуем и отступаем, бьемся друг об друга, подсекаем, падаем и выскакиваем в отчаянной попытке перехватить инициативу.

Сталкиваемся в центре зала и я отталкиваю противника назад, а лезвие клинка догоняет его и царапает по куртке, широкой дугой надрезая ткань. Мужчина смеется, будто все это — лишь развлечение.

Крохотные порезы и царапины на мне сразу же затягиваются, а я успеваю только дважды чиркнуть Альгира по плечу и запястью. Кровь быстро останавливается, но рана не исчезает и капитан замечает это.

Не может не замечать.

И я боюсь, что мой может слишком затянуться. У меня совсем нет времени…

Крохотный всполох справа отвлекает капитана, тьма вокруг него закручивается, чтобы уберечь от неожиданной атаки, а я краем глаза успеваю заметить у входа силуэт мужчины, что впустил меня в зал. Его лицо землисто-белое, безжизненное, а кровь стекает по крепким пальцам вниз и разбивается об пол огненными всполохами.

Мне достаточно этой драгоценной секунды. Достаточно, чтобы преодолеть разделяющее нас с Альгиром расстояние; и даже когда темнота летит навстречу, чтобы остановить меня, особая сталь нашего семейного оружия рассекает ее без помех, как нож — масло.

Капитан реагирует молниеносно, обрушивая удар мне на голову, но мгновенный рывок в сторону спасает мне жизнь — и зеленоватая сталь входит точно под ребра врага.

— Ты поддался, капитан, — шиплю ему в лицо и вижу улыбку, полную горького ликования.

Липкая горячая кровь пачкает рукоять меча и руку, а из горла Альгира вырывается булькающий смех.

— Преданных слуг нынче не найти, — хмыкает он, а тонкие губы алеют от крови. — Вот и меня прислуга подвела.

Капитан подается вперед, а я вздрагиваю, когда слышу треск ткани и хлюпанье, а Альгир подбирается почти вплотную и стискивает в кулаке ворот моей рубашки.

— Как думаешь, Нанна простит тебе смерть родителей?

— Что?..

Кристаллы по бокам от возвышения мелко вибрируют, трясутся, как в лихорадке, а люди, заключенные в них, выгибаются, будто я прошил клинком их собственные сердца.

— Ублюдок!

— Даже если простит здесь, — хохочет капитан и стучит себя пальцем по голове, — то ее сердце всегда будет помнить, слышишь? Твоя избранная познает с тобой только боль, волк!

Чья-то рука сжимает мое плечо, и, повернувшись, я вижу огнекровного. Он явно на пределе, едва стоит на ногах, но в глазах — решимость такой силы, что я не могу противостоять.

Отступаю, брезгливо вырываю клинок из тела капитана, а тьма выплескивается на пол вместе с кровью, как яд, несущийся по венам. Отрава, копошившаяся в его теле столетиями.

— Позаботься о суженой, волк.

Холодный низкий голос бьет меня по лицу наотмашь и приводит в чувство не хуже ушата ледяной воды.

— Волк!

Я уже на полпути к возвышению, когда окрик заставляет меня обернуться.

— Скажи ей, — бормочет мужчина, — что это мой прощальный подарок. Я сделал все, что мог.

Он глубоко режет ладонь, его кровь струится по короткому клинку — и через мгновение огнекровный без колебаний всаживает оружие в грудь лежащего на земле Альгира. Капитан едва ли уже осознает, что происходит. Его тело необратимо меняется: тьма рвет кожу и растекается в стороны, а через секунду из ран вырывается самое настоящее пламя. Оно окутывает обоих мужчин золотистым коконом, превращается в самые настоящие цепи, а мрак беснуется и пузырится, исходит едким дымом, от которого слезятся глаза и кружится голова.

Огненные цепи проносятся мимо меня и оплетают оба кристалла, наполняя их охряными всполохами и оранжевыми волнами чистой силы.

И все замирает.

Тишина падает на зал — и она настолько оглушительна, что я слышу, как в висках пульсирует кровь.

Посреди комнаты остается золотисто-огненный пузырь, в котором едва угадываются силуэты двух человек, а у возвышения слабо поблескивают кристаллы, где, скрутившись в клубок, как маленькие дети, застыли мужчина и женщина.

— Нанна, — выдыхаю я и бросаюсь к постаменту.