Глава 9

Я никогда не считала себя слабачкой — не было для этого оснований. Но сейчас меня будто разорвали на несколько частей и бросили гнить. Надзирательница выводила меня в общую столовую, потом возвращала в камеру, она не грубила, даже, наоборот, совершенно ровным голосом давала советы:

— До решения комиссии ты будешь оставаться в одиночке, это ненадолго. Новички часто боятся общих камер, но потом привыкают. Человеческое общение многого стоит — посидишь, поймешь. Тогда же сможешь посещать библиотеку или спортивный зал. Если столкнешься с сексуальными домогательствами работников, то не слушай их угроз — на ближайшем же допросе требуй письменного заявления. За подобное у нас наказывают строго. В случае угроз от других заключенных делай то же самое. Но от заключенных подобного почти и не случается. Все здесь в одной лодке, как в древности говорили. А мелкие конфликты — так они бывают и не в тюремных квадратах. Если же сама начнешь провоцировать потасовки — тебе и достанется. Здесь видеонаблюдение в любой точке, за малейшее нарушение дисциплины не только физическое наказание, но и удлинение срока пребывания. Служим во имя порядка, а здесь эпицентр порядка. Все ясно?

Я кивнула. Она, судя по всему, была хорошим человеком. Скорее всего, способным на жестокость, но не применяющим эту жестокость без надобности. Особо опасные преступники, как и все оборотни, содержались в другом квадрате. А здесь, насколько я поняла, сидели или пока только обвиняемые, как я, или виновные в мелких правонарушениях. Когда мою вину докажут — а в этом уже сомнений не оставалось, то меня могут здесь и не оставить: торговля психотропами не приравнивается к убийствам и изнасилованиям, но торговля психотропами на территории государственного учреждения, к которым академия военно-полицейских сил относилась в самую первую очередь, — это уже совсем другая песня.

Надзирательница закрыла решетку, но остановилась перед выходом:

— Ты совершеннолетняя, потому твоим родственникам никто не сообщал. Попроси звонок на ближайшем допросе и сделай это сама.

А у меня из всех родственников только мама… которая подобных известий может и не вынести. Хотя до конца триместра совсем немного времени. После этого меня уже исключат и тогда сами сообщат по адресу регистрации. Я даже представлять себе не хотела, что тогда будет с мамой и как ей будет тяжело узнать, что я не сообщила сразу. И все равно пока была не готова. Но я будто очнулась и спросила, пока надзирательница не ушла:

— Триш Хадсон отпустили? Я не видела ее в столовой!

— Этот вопрос тоже можешь задать офицеру.

Институт правозащиты упразднили еще тысячу лет назад за ненадобностью. А теперь я вспоминала содержание исторического видеофильма, который давно смотрела. И все равно признавала эффективность нынешней системы по сравнению с прошлой: наказание преступника не должно зависеть от умения плести красивые речи или харизмы адвоката, не должна зависеть от финансовых возможностей обвиняемого — а ведь так и выходило: кто богаче, у того и правозащитник сильнее. Сейчас же доказательством вины занималась только одна сторона — именно та, которая собирала улики. Собрано достаточно — виновен. Не собрано — отпускают. И никакой финансовой заинтересованности. Только лишь бы порядок сохранялся, потому иногда в мясорубку и попадают такие, как я.

Но нельзя сказать, что никаких прав у невиновного нет. Он может в любой момент потребовать импульсного допроса и тем самым закрыть все вопросы. Импульсный допрос проводят только по официальному заявлению подозреваемого или в случае особо тяжких преступлений с большим количеством жертв. К мозгу подключают электроды, и там уже не соврешь, никаких шансов — если на импульсном допросе человек подтверждает свою невиновность, то все обвинения автоматически снимаются, даже если собрано полторы тонны улик. Однако сама процедура обязательно вызывает последствия — люди потом годами, а то и до конца жизни не могут прийти в себя полностью. Кто-то заново учится говорить, у кого-то отказывают нервные окончания — так, что много лет он вынужден лежать в государственном стационаре овощем, а кто-то уже через пару лет становится таким же, каким был. Спрогнозировать результат невозможно, мозг до сих пор остается самым неизученным органом, но вмешательство в его функционирование еще никому добра не принесло. Именно потому выбор был не очевиден: когда речь шла о сроке лет в двадцать, то даже сомнений не возникало. Двадцать лет при средней продолжительности жизни — это не сопоставимая с возможностью пожизненной инвалидности жертва.

За весь день я передумала уже все вдоль и поперек. А вечером, после того, как снова сходила в столовую, где ничего не смогла съесть, улеглась на твердую кушетку и отключилась. Предыдущая бессонная ночь и накопившиеся переживания сказались.

* * *

К блондину я повернулась сразу, как только почувствовала его за своей спиной. И он улыбался. Я бесконечно любила его улыбку, но даже во сне не смогла отпустить напряжение:

— У меня такое чувство, что эти сны как-то связаны с реальностью!

— Не кричи, любимая, а то проснешься раньше времени. Мне жаль, что ты сама себя загнала в эту ловушку.

— Я загнала?!

— Завтра твое дело закроют, и после этого тебя уже никто не вытащит. Проси импульсного допроса, выиграем время. Тебе ничего не грозит.

Я теперь не замечала ни нашей наготы, ни его безупречной привлекательности. Только смотрела в янтарные глаза с вертикальными зрачками с утекающей надеждой:

— Если бы ты любил меня, то никогда бы подобного не посоветовал…

— Я люблю тебя, Дая.

Я проснулась. Ни один разумный современный человек не стал бы обдумывать сновидения. Ведь каждому известно, что во снах человек общается сам с собой, просто мозг подкидывает ему разные образы. Все мои мысли и сомнения вот такое отражение и нашли…

И все же, когда с самого утра меня привели на допрос, я каким-то неведомым образом перестроилась. Не спросила ни о судьбе друзей, не поинтересовалась, что обнаружили по тому адресу во время рейда, а заявила:

— Я требую импульсного допроса.

Женщина за столом вытянулась, а потом покачала головой. Мужчины тоже уставились друг на друга, явно не готовые к подобному. И потом один из них, который еще позавчера выглядел непробиваемым истуканом, наклонился и сказал неожиданно мягко:

— Это… глупое решение, курсант Джисс. Вам не грозит ни смертная казнь, ни слишком длительный срок. Ваше преступление серьезное, но риск не оправдан. А приятели ваши отпущены после вашего же заявления, ради них точно не стоит…

Наверное, я отчаялась. Как тот самый парнишка, у которого погиб брат, после чего он не мог собраться и стал жертвой преступников. Который был готов уже на все, лишь бы это прекратилось, лишь бы стало хоть чуть по-другому, и именно тогда он согласился прицепить неизвестные диоды к своей башке. Я ощущала себя точно так же, и потому тихо повторила:

— Я требую импульсного допроса.

Женщина тяжело вздохнула. Мужчина выпрямился и развел руками:

— Тогда нам не о чем вас спрашивать. Сейчас мы вам обязаны предоставить документы, где перечислены все возможные последствия, и дать три дня. Поставьте свой отпечаток здесь, — он протянул планшет, а у меня, к удивлению, даже рука не дрожала. — Надеюсь, вы в курсе, что в следующие три дня имеете право отменить свое решение? — я кивнула. — Возьмите документы в свою камеру и можете идти.

Я встала и направилась к двери, за которой меня ожидала надзирательница. А он окликнул:

— Курсант Джисс, я сейчас не как офицер говорю, а как отец двух дочерей. Подумайте хорошенько. Вас выпустят максимум в сорок — вся жизнь впереди. А сейчас вы принимаете решение на эмоциях, как подросток.

Я не обернулась. В камере кинула документы на пол, даже не взглянув в них. Возможно, что блондинчик дал и не такой уж плохой совет — я выторговала себе целых три дня! И даже в самый последний момент могу отказаться. А вдруг за эти три дня Эрк все же что-то придумает? Или я сама найду слова убеждения? Три дня — это почти бесконечность, по сравнению с «прямо сейчас». И только в третий день я подниму документы с пола и тогда уже подумаю о следующем шаге.

Почти весь день пролежала на кушетке, пялясь в черный потолок. На самом деле я впервые очень захотела уснуть и увидеть своего «любимого» — впервые осознанно хотела этой встречи. Может быть, он даст еще какую-то подсказку? Но в груди давило так сильно, что я не смогла даже задремать.

И уже поздно вечером к решетке подошла надзирательница — уже другая. Эта была высокой и говорила заметно строже:

— Встать и за мной.

Я подчинилась. Наручники она не стала надевать, но здесь у меня все равно не было шансов вырваться — тресну ее и заработаю еще двадцатку лет сверху. Так себе развлечение.

Она снова привела меня в допросную, где ожидал только один из знакомых офицеров. А как известно, нельзя допрашивать подозреваемых в одиночку — тогда появляется возможность выйти за рамки должностных обязанностей. Потому я застыла в дверях. Но он устало глянул на меня:

— Наша смена уже закончена, но я подумал, что не имею права оставлять эту новость до утра. И без того будет слишком много проволочек… извинения теперь еще ректору приносить…

От услышанного во мне встрепенулось все. Даже не представляла, что надежда способна бить вот так — когда неконтролируемо подскакиваешь, делаешь шаг вперед и замираешь, боясь не выдержать, свалиться мешком на пол. Он не улыбался, но на мое приближение отреагировал кивком:

— Курсант Джисс, с вас сняты все обвинения. Ставлю в известность, что в академии под вашим видом запрещенные препараты распространял перевертыш.

— Я это знала! Но вы ведь не слушали! Как вы его поймали?

Он поморщился.

— Мы не ловили. Он сам явился сюда — с вашим же лицом. По правилам, мы обязаны принимать все чистосердечные признания. Собственно, в этом случае все улики против вас признаются несостоятельными, преступник пойман.

Я не собиралась его благодарить — наоборот, хотелось расхохотаться. Они даже не пытались! И тут вдруг явка с повинной — ну, просто совершенно ничего странного! Проснулся как-то заядлый преступник и думает: «Что-то с совестью моей стало! Пойду-ка я сдамся для разнообразия». Это не правосудие, это фарс какой-то.

Отпечаток на согласии о неразглашении всего, что здесь произошло, поставила без споров. Тоже идиотизм чистой воды — они арест проводили на глазах у моих одногруппников! И теперь, когда я вернусь, каждому станет понятно, что полицейские совершили ошибку. Да и дерьяк с ними, зато от расспросов смогу открещиваться этим согласием.

— Все. Теперь идите на стоянку, вас там уже встречают.

Встречают? То есть друзья уже знают? Но полиция вряд ли сообщила бы им раньше, чем мне… Или Эрк поднял связи отца, чтобы быть в курсе, хотя такой вариант выглядел самым фантастичным.

Я не бежала — я летела. На крыше было прохладно, я не сбавила шага, заприметив у частного транспортника светлые волосы Триш. Но затормозила за два метра до нее и не кинулась на шею подруге. Триш была одна. Триш прилетела за мной на частном транспортнике, которого у нее отводясь не водилось… Триш узнала о моем освобождении раньше меня самой… И Триш даже не пыталась вести себя как Триш — та бы уже визжала и сжимала меня в объятиях.

Перевертыш и не собирался притворятся:

— Садись в транспортник, Дая. Я отвезу тебя и по пути поговорим.

Сам занял место водителя, включил двигатель. Я помялась секунду, но заставила себя потянуть дверцу вверх и тоже забраться внутрь. Двухместный частный транспортник — дорогое удовольствие, а в Неополисе еще и неразумное. По второй воздушной полосе больше всего заторов, потому даже Эрк предпочитает пользоваться платными перевозчиками.

Транспортник взметнул вверх, а потом по скошенной траектории вниз, занимая нужную полосу. В такое позднее время трасса оказалась относительно свободной. Потом перевертыш заговорил мелодичным, звонким голосом лучшей подруги:

— Да, сначала можешь поблагодарить. Отделалась небольшим стрессом и пару дней отдохнула от занятий.

Благодарить я собиралась в последнюю очередь, а теперь и картина складывалась. Но я отвлеклась на странное ощущение, даже с мысли сбилась и забыла все сотни вопросов, которые еще секунду назад вертелись в голове. Перевертыш сидел в полуметре от меня, потому я наклонилась еще сильнее и от осознания вскрикнула.

— Пристегни ремень, Дая.

Голос Триш меня не вразумил. Чем ближе я наклонялась к нему — насколько вообще позволяли широко поставленные сиденья, тем четче ощущала. Это был прилив энергии, наполнение силой — чувство, которое я ощущала многократно и теперь уже ни с чем не могла перепутать.

— Это… ты, — выдавила, не узнавая свой голос.

— Я, — легко признал перевертыш. — Сядь ровно, Дая, и пристегни ремень, здесь повсюду видеорегистраторы. Или снова хочешь оказаться в полицейском квадрате?

Я прижалась к спинке, невидяще уставившись в лобовое стекло. Сердце колотилось в ушах. Мой выдуманный недолюбовник существует в реальности! Или я снова сплю? А может, мне провели импульсный допрос, после которого разум окончательно вырубился? Но сейчас я перепугалась даже сильнее, чем в момент ареста. Он существует! Он пытался меня предупредить, а потом вытащил из тюремного квадрата! И он… тот самый, который вызывал во мне неутолимое, ни с чем не сравнимое желание, — самый обычный, неприятный, отталкивающий перевертыш?

Поскольку он молчал, я заговорила сама — выходило слишком тихо и трудно:

— Кто сдался, чтобы меня освободили?

— Тот, кто и был виновен. Но за его здоровье не переживай — его мы вытащим чуть позже. Почти никаких издержек.

— Мы? Кто «мы»? Преступная сеть?

Он усмехнулся и не ответил. Но я не посмотрела на его профиль — просто боялась под чертами Триш невольно начать угадывать идеальное лицо. Тогда продолжила сама:

— Не понимаю тогда, зачем все это было. Зачем было сначала сдавать меня, а потом вытаскивать?

— После этого ты уже точно не пойдешь в полицию. И такой опыт был тебе необходим — теперь ты сама видишь, насколько неэффективна система поддержания порядка.

Я закрыла глаза. И ведь точно не пойду. Теперь я, даже обнаружив целую шайку дельцов с моим лицом, скорее сама попытаюсь с ними справиться, но в этот квадрат больше добровольно не ступлю. Это могло означать одно: они лишили меня поддержки властей раз и навсегда, но убивать вряд ли намерены. Они обеспечили мое молчание. Или полное повиновение? Вот, ближе к правде. И следующий мой вопрос был закономерным:

— Зачем вам нужна я?

— Ты нам очень нужна, Дая. Особенно мне. Но ты ведь это уже и так почувствовала. Не вспомнила мое имя?

Меня трясло. Гребаные дерьяки! Меня так сильно не трясло даже в тот момент, когда я принимала решение об импульсном допросе!

— Не вспомнила. Уверена, что ты его никогда и не произносил.

— Не произносил. Все надеялся, что ты вспомнишь сама. Что связь заставит.

— Какая еще связь?

И снова нет ответа. Он приземлился на стоянке возле академии и повернулся ко мне:

— За мою маленькую услугу пока прошу одно одолжение. Все клиенты, которые будут к тебе обращаться за диодами, должны получить вот это.

Он передал мне бумажку с другим адресом. Я открыла рот, не в силах поверить, что он собирается теперь из меня сделать посредника! Это же просто в голове не укладывается! А перевертыш добивал беспощадно:

— Как я уже говорил, тебе ничего не грозит. Я буду вытаскивать тебя из любой беды, потому что иначе не смогу. Уж это ты должна точно чувствовать. Но если хоть кому-нибудь об этом расскажешь, то следующей в тюремном квадрате окажется твоя подруга — и ее никто уже спасать не станет. Я не люблю шантаж, Дая, но у тебя такой неоднозначный характер, что иногда просто нет выбора.

Я ненавидела его в тот момент всей душой. Если бы в моих руках был мини-бластер, то я, не задумываясь, выстрелила бы голову. Я любила его — пусть даже в странных снах — но любовь эта была какой-то естественной, не преувеличенной, а именно той, которую нельзя преувеличить. Но все равно, не задумываясь, убила бы его, если бы могла. Потому что я именно такая — всегда стремящаяся поступать правильно. Нажала на кнопку, чтобы дверца поползла вверх, но все же заставила себя спросить еще:

— Ты выглядишь таким, каким мне снился? Или это тоже чей-то образ?

— А разве важно, как я выгляжу?

Он протянул руку и коснулся моих волос. Я отшатнулась от отвращения и вылетела из транспортника. Не оглянулась, когда аппарат поднялся в воздух и рванул в сторону, обдав волной воздуха. После этого позволила себе бессильно упасть на колени и обхватить голову руками.