Глава 3

— Как мама? — спрашиваю, ставя пакет на пол и расстегивая молнию на сапогах.

— Хуже стало, — тяжело вздыхает отец.

— В смысле? — останавливаюсь на месте. — Врача вызывал?

— Да.

Не могу на него смотреть в таком состоянии. Бывший военный, всегда подтянутый и полный жизненных сил, папа сдал в последнее время из-за болезни супруги. Ни на шаг от нее не отходит, каждый раз боясь, что случится очередной приступ, а его не будет рядом. И он не сможет спасти свою любимую женщину.

Я — поздний и единственный ребенок в семье. Не знаю, что за хвори были у моей мамы, но очень долго она не могла иметь детей. Когда уже силы бороться дальше закончились, и она фактически опустила руки, случилось то, чего так долго ожидали мои родители. То есть появилась на свет я.

Мама с папой воспитывали меня в строгости, боясь избаловать и прививая только нужные ценности, такие как дружба, ответственность, порядочность и целеустремленность. Конечно же, я, как и любой другой ребенок, баловалась, шалила, а в школе даже умудрялась хамить учителям, но всегда сама отвечала за свои слова и поведение. Видимо, юрист — это было изначально заложено у меня на генетическом уровне.

— И что сказал врач? — беру с пола пакет и направляюсь на кухню.

— Пока на лекарствах, но может понадобиться операция, — отец плетется следом.

— Черт, — вынимаю продукты, рассовывая их по полкам в холодильнике. — Может, ее еще раз в Москву отправить на обследование? В прошлый раз вроде помогло.

— Она не хочет, — мой любимый мужчина кивает отрицательно головой. — Говорит, что лучше уж здесь, — делает паузу. — В родных стенах.

— Даже слышать об этом не хочу! — строго смотрю на папу своим коронным взглядом, не допуская возражений. — И ты выкинь из головы всякую хрень!

— Дарина, — немного возмущенным тоном произносит мой родитель.

— Ты же знаешь, что иногда я резко выражаюсь. Ничего не могу с собой поделать, — улыбаюсь и развожу руками.

При родителях стараюсь не употреблять грубые словечки, но иногда вырывается. Папа пытается делать замечания, в глубине души понимая всю тщетность своей затеи. Меня уже не переделаешь, но не хочу лишний раз его расстраивать.

— Саша, — слышу голос мамы из дальней комнаты. — Кто там пришел?

— Мамуль, это я, — кричу в ответ. — Сейчас зайду.

— Ей нельзя нервничать, — шепчет отец. А то я сама не знаю.

Выхожу из кухни, направляясь в родительскую спальню.

Мама лежит на кровати, возле которой на тумбочке горит настольная лампа. Какая она у меня красивая, несмотря на возраст и бледность кожи. Любая болезнь человека не красит, но мама даже сейчас умудряется улыбаться.

— Как же я рада тебя видеть, — говорит, протягивая ко мне руки.

— Разбудила? — сажусь с ней рядом, наклоняясь и целуя ее, так же позволяя себя обнять.

Несколько секунд не разжимаем рук. Как же мне хочется забрать все ее проблемы себе, избавив от боли и страданий!

— Ничего страшного, — мама первой выпускает меня из объятий, и я сажусь ровно, продолжая, правда, держать ее руку в своей. — И так целыми днями только ем и сплю.

— Как ты себя чувствуешь? — задаю вопрос и замираю в ожидании ответа.

— Отец, как всегда, преувеличивает, — мама пытается улыбнуться. — Все в порядке, дочка.

— Ага, вижу я, какой у тебя порядок, — зачем-то ворчу, но моя самая любимая женщина в мире в ответ только гладит пальцами мою ладонь.

Мысленно бью себя по голове за несдержанность. Ну, вот зачем еще больше напоминаю о ее болезни?

Уже два года у мамы серьезные проблемы с сердцем. Я не сильна в медицинских терминах, но, как популярно объяснил мне когда-то врач, неправильно срабатывает какой-то клапан, и кровь не поступает в сердце, вызывая сбой, а он в свою очередь — одышку даже при небольшом движении, отеки и сильные боли. А также есть огромная вероятность того, что случится инфаркт. Это если кратко.

Мы отправляли маму на обследование в Москву, так как в нашей областной больнице не берутся делать операции по замене аортального клапана, но там сказали, что можно обойтись пока без хирургического вмешательства. Какое-то время помогали лекарства, но сейчас маме стало опять хуже. И мы с отцом не знаем, чем ей помочь.

— Лучше расскажи, как у тебя дела, — мама прерывает наше молчание первой. — Я так редко тебя вижу.

— Мамуль, ты же знаешь, где я работаю, — другой рукой глажу ее по голове, убирая пряди волос за ухо. — Но обещаю приезжать почаще, если ты будешь всегда улыбаться.

— Платья померили?

— Ага, — усмехаюсь в ответ. — Миланская — красотка, глаз не оторвать. Ох, и тяжело придется ее мужу. Он такой ревнивый!

— Ты у меня тоже красавица, — произносит мама с гордостью в голосе. — Самая лучшая в мире.

— Знаю.

— А свидетель кто?

Собираюсь с мыслями, чтобы не ляпнуть ничего лишнего. Надо как-то аккуратно сменить тему нашего разговора, чтобы не расстроить маму.

— Друг Артема, — отвечаю уклончиво.

— Симпатичный? — хмурит лоб, но улыбается.

— Да.

И вот кто меня за язык тянул? Чувствую, сейчас начнется допрос с пристрастием. Надо было ей в следователи идти, а не в бухгалтеры.

— Так может, ты бы присмотрелась к нему получше, раз он тебе нравится, — как обычно, мама делает скоропалительные выводы. — Глядишь, и внуков понянчить успею. Лет-то нам с отцом не мало. Очень хочу увидеть тебя в свадебном платье.

— Мам, не начинай, — вижу, как по щеке у нее катится одинокая слеза. — Сама же себя накручиваешь. Но я к нему присмотрюсь, обязательно.

— Обещаешь?

— Клянусь, — честно отвечаю. — Даже познакомлю тебя с ним.

Что не сделаешь ради того, чтобы любимый человек снова начал улыбаться? Потом буду себя корить и ругать за столь опрометчивые обещания, а сейчас наблюдаю, как мама смахивает слезу и снова улыбается. Ради этого я готова Балабанова сюда силком привести и заставить признаться моим родителям, что он от меня без ума.

— Останешься? — спрашивает с мольбой в глазах мама.

— Давай в воскресенье? А в понедельник с утра на работу от вас поеду. Дома бумаги кое-какие надо забрать, а ты же знаешь, как я не люблю вставать рано утром.

— Хорошо.

Мама протягивает руку и проводит пальцами по моей щеке. А я прижимаю ее ладонь лицом к плечу. Целую ее на прощанье в губы и выхожу из комнаты. Хоть бы не сорваться и не заставить ее переживать еще больше.

Папа выходит вместе со мной на улицу, достает пачку сигарет и закуривает. Знаю, что нервничает, но не хочет расстраивать маму, поэтому никак его поведение не комментирую.

— Если что-то случится, звони в любое время. — Целую его в щеку на прощание. — И не кури много. В воскресенье приеду с ночевкой.

Сажусь быстрее в машину, потому что чувствую, как слезы выступают на глазах. Не хватало еще расстроить отца своими рыданиями.

* * *

До дома добираюсь быстро, оставляя машину во дворе. Поднимаюсь на лифте на седьмой этаж и захожу в свою любимую однокомнатную квартиру. Мне повезло с жильем, купила его практически за бесценок, потому что прежние хозяева уезжали на ПМЖ в Испанию. Сроки поджимали, поэтому цену снизили по-максимуму, чтобы быстрее продать. И я об этом случайно узнала.

На тот момент у меня уже имелись кое-какие сбережения, плюс добавили родители, а также мои подружки приняли непосредственное участие, напрочь отказавшись давать мне деньги в долг. Только безвозмездно, за что я люблю их обеих.

Принимаю душ и заваливаюсь спать после сегодняшнего напряженного дня. Надеюсь, что завтра с утра быстренько разберусь с делами, а после обеда смоюсь, отпросившись у руководства.

Но иногда случаются исключения в виде неадекватных потерпевших, которые периодически попадаются на моем пути и пытаются вынести мозг, а также добавить работы, наверное, думая, что в прокуратуре только штаны просиживают.

Придя с утра в свой кабинет, первым делом включаю чайник. Сегодня позволила себе подольше поваляться в постели, решив выпить кофе уже на работе.

Делаю первый глоток горячего ароматного напитка — Боже, какой кайф! Не могу окончательно проснуться хотя бы без небольшой дозы кофеина. Как наркоманка, честное слово.

Разбираю новые дела, пролистывая бумаги для ознакомления одной рукой, в другой держа чашку и периодически делая глотки еще не остывшего кофе. И тут замираю, читая очередное дело.

Заявление потерпевшей, на которую якобы напал сосед, справка о телесных повреждениях из больницы, и дурацкое заключение следователя, которое нарушает все юридические нормы. Не поняла, это всё?

Смотрю на фамилию следака — Румянцев А.С. Знаю такого, из Центрального райотдела. Вроде раньше за ним халатности не наблюдала, а тут фигня какая-то, по-другому и назвать не могу.

По памяти набираю номер телефона дежурного, благо еще старческим маразмом не страдаю и все нужные цифры помню наизусть. Пока жду ответа, делаю очередной глоток кофе и заново просматриваю бумажки. Такое безобразие вижу впервые, и очень интересно, что же случилось. Не мог Румянцев так напортачить.

Дежурный диктует мне номер следака, и после пятого гудка тот берет трубку:

— Слушаю.

— Саша, это Громова из городской прокуратуры, — делаю небольшую паузу. — Привет.

— А, Дарина Александровна, — слышу в голосе радостные нотки. — Здравствуйте. Чем обязан?

— Да мне тут дело одно попалось, которое ты вел. Некая гражданка Михайлова С.В. записала заявление на своего соседа Чернова В. С. о нанесении телесных повреждений. Сняла побои, о чем имеется справочка. И всё.

— Было дело, — перебивает меня следователь, правда, голос его уже звучит довольно печально. Или мне так только кажется? — Я в заключении все указал.

— Сань, ты издеваешься надо мной? — повышаю тональность. — Это что за хрень ты мне передал? Где протоколы допросов? Проверку тебе устроить? Выговор хочешь получить?

— Можете даже уволить, — довольно нервно отвечает парень. — Но избавьте меня от общения с этими ненормальными.

— Так, стоп, — чувствую, что следак сейчас бросит трубку. — Давай по порядку, что случилось?

— Если нужны протоколы допросов, общайтесь с ними лично сами. Я не буду, даже не просите!

— Ты охренел?

Это ж какую надо наглость иметь, чтобы мне предлагать сделать за него его же работу?! Слов нет, одни эмоции. Скоро будем вместо них сами на место преступления выезжать — а зачем нам прокладка в виде районных следаков?

— Дарина Александровна, — уже спокойнее произносит Румянцев. — Я вас уважаю, но допрашивать этих двоих не буду. Хотите — выговор мне втулите, хотите — увольняйте. Если сможете их опросить и заполнить протокол допроса — я вам лично ящик шампанского куплю!

А это что-то новенькое! Люблю я вызовы, тем более сегодня точно не откажусь, когда настроение зашкаливает в преддверии раннего ухода с работы и мини-девичника с Катюхой.

— Уговорил, — усмехаюсь в трубку. — Последний вопрос. Потерпевшая — Михайлова Светлана Васильевна, а обвиняемого как звать?

— Чернов Василий Степанович, то еще фрукт, — слышу, как голос следака зазвучал радостнее.

— Васька Чёрт? — смотрю в бумаги на адрес. — Ну да, улица Мира тринадцать, точно он. Ты ничего не попутал? Васька Чёрт — карманник, а не гопник. Он баб не бьет, он у них кошельки тырит, при этом улыбается так мило, что хочется прижать его к груди, накормить, еще и самой денег дать. Руки у мужика золотые, сама его лично один раз сажала. Не знала, что он уже вышел.

— Вот и пообщайтесь, раз вы знакомы. А меня увольте.

— Ладно, сама разберусь. Шампанское готовь, — и нажимаю сброс.

Очень давно, когда я только мечтала стать квалифицированным юристом и трудиться на благо родного города, избавляя его от социально-опасных элементов, я понятия не имела, что буду выражаться подобным образом — гопник, карманник, бандюган или гоп-стоп. Но раз крутишься в этой среде, приходится приспосабливаться и волей-не волей общаться на том языке, который эти самые элементы понимают.

Еще один вопрос, который не дает покоя — как дело ко мне попало? Видимо, в районной прокуратуре отмахнулись от него, не став разбираться и отправив дальше по инстанции. Лентяи и лоботрясы, по-другому никак этих деятелей не могу назвать.

Набираю номера телефонов и вызываю по очереди всех фигурантов. Не знаю, чего так заморачивается Румянцев, судя по голосу — довольно милая барышня эта потерпевшая.

А через час имею честь лицезреть эту самую барышню в своем кабинете. Да так, что дар речи и способность выражаться цензурно напрочь пропадают, оставляя место удивлению от услышанного и увиденного.

Дверь открывается и без стука входит, как я догадываюсь, Светлана Михайловна, потому что больше никого сегодня не жду. Кстати, на первый взгляд — довольно приятная женщина лет тридцати пяти или около того.

— Стучаться не учили? — поднимаю глаза от бумаг, наблюдая, как вошедшая дама оглядывается по сторонам, подняв вверх руки. — Вы кто?

— Я — дочь Солнца, — произносит барышня загробным голосом. — А у вас тут летает дух Тьмы.

— Чего? — таращу глаза.

— Аура здесь нездоровая, — продолжает вещать женщина, закатывая глаза вверх. — А тебя, — переводит на меня взгляд, — поглотила темная сила.

— Я так понимаю, вы Светлана, — произношу чуть ли не по слогам, начиная понимать, почему следак отказался проводить допрос. — Присаживайтесь.

— Я — Светлая, а ты — Темная, но это можно исправить.

— Ага, — ворчу, скрививши лицо. — Разбег только возьму. Ты мне еще про конец света поведай.

— Ты тоже его ждешь? — женщина срывается с места, подбегает к стулу, быстро отодвигает его и садится, заглядывая мне в глаза. — Еще не все потеряно. Все люди должны объединиться, приняв новую веру, чтобы избежать полного вымирания.

— Давайте о деле, у нас тут не дом исповеди, а прокуратура.

Вздыхаю, понимая, что будет тяжело. Протерли мозги тетке капитально. У нас до сих пор куча сект, где таким вот наивным дурам втюхивают всякую чушь наподобие их миссии на этой планете и приближения конца света. Самое главное, что доказать ничего нельзя, потому что идут они туда добровольно, ничем противозаконным не занимаются. За что сажать прикажете?

Молятся люди Богу, называя его другими словами — что здесь криминального? А потом отписывают квартиры и несут туда все свои сбережения — так ведь по собственной воле, никто не принуждает их отдавать свое имущество на благо “церкви”.

— Я хотела изгнать из него темные силы, — Светлана садится в кресле ровно, правда, продолжая смотреть мне в глаза.

— Из него — это из Васьки Чёрта? — переспрашиваю, чтобы правильно понимать ее намерения. Очень тяжелый случай, но приходится внимательно выслушивать, периодически поддакивая.

— Он предназначен мне судьбой, — кивает барышня утвердительно головой. — Но пока он не присоединится к светлым, мы не можем быть вместе.

— Ё-мое, — легонько бью себя по лбу.

Бедный Васька. У чувака три ходки на зону за кражи, а тут такое счастье привалило! И как это все теперь мне разруливать, скажите на милость?

— Мы все равно будем вместе, — продолжает вещать дама. — Я от него не откажусь. Его надо спасать.

— А в тюрьму его зачем хотите определить? В виде спасения, или другие цели преследуете? — раз уж угораздило меня с ней связаться, придется доходчиво объяснять. — Кстати, а чем вы занимаетесь, Светлана?

Барышня смотрит на меня, как на умалишенную, вызывая улыбку на моем лице. Сейчас ты у меня попляшешь, дорогуша. Не хватало еще бредни твои здесь выслушивать и время свое драгоценное на тебя тратить.

— Мой отец — известный художник, — спокойно отвечает женщина. — Мне в наследство досталась коллекция картин и кое-какой антиквариат.

— Процент от выставок, продажа коллекционерам — неплохо для дочери Солнца. А как же духовная пища? — меня несет не в ту степь. — Или светлые у нас тоже мясо с картошкой едят?

— Да как вы смеете! — вскакивает с места Михайлова. — Вы…

— Я, — передразниваю ее. — Мне в протоколе допроса что писать? Что дочь Солнца изгоняла злых духов из сына Тьмы?

— Он меня избил, — снова садится на стул потерпевшая. — И выгнал из квартиры. Накажите его!

— Ага, разбежалась второй раз, — улыбаюсь от подобной наглости. — Значит так, уважаемая Светлана, не помню как по отчеству. Пока не принесете мне справку от психиатра о том, что вы вменяемы, никого наказывать я не буду. Попробуете купить подобную справку, заплатив врачу деньги — назначу повторную экспертизу, — намеренно звучно захлопываю дело, что женщина аж подпрыгивает на месте. — И тогда вам не поздоровится. Все понятно?

— Я буду жаловаться, — шипит, кидает на меня взгляд полный ненависти, встает и демонстративно покидает мой кабинет.

— И где ж вас таких дур делают, — говорю закрывшейся только что двери и снова опускаю взгляд в разложенные на столе бумаги.

А через какое-то время слышу негромкий стук в дверь. Это еще кого принесло?

— Войдите, — кричу, наблюдая, как дверная ручка медленно опускается, и в проеме показывается голова Васьки Чёрта. А я уже и забыла, что его тоже вызывала.

— Дариночка Александровна, а я к вам, — улыбается мужчина. — Можно?

Головой киваю на стул, после чего Василий аккуратно закрывает дверь и бочком двигается к столу.

Тип он забавный, я бы даже сказала уникальный в своем роде. Невысокого роста, юркий и, заявляю как женщина, очень очаровательный. Улыбается так мило, что бабы готовы верить каждому его слову.

Года четыре назад Ваську поймали с поличным, и я выступала обвинителем в суде. Со мной он общался вежливо (если его жаргон можно так назвать), признал свою вину, за что немного скостили ему срок.

Работает Василий по-старинке — заточенной монетой. Режет сумки у доверчивых граждан, вытаскивая кошельки. Ловили его всего три раза, а вот сколько денег он украл на самом деле — на этот вопрос Василий обычно улыбается и отмалчивается.

— И что ты в этот раз натворил, чудище? — строго спрашиваю, глядя, как мужчина шмыгает носом и опускает глаза в стол.

— Да я… — делает паузу. — Да мы с Витькой по чуть-чуть… — снова пауза. — А тут она…

— Достал уже, — прерываю его речь, понимая, что все равно ничего не добьюсь. По-другому он не выражается, придется разбираться с тем, что имеем. — Нормально можешь сказать?

— Да не помню я, — поднимает на меня взгляд, полный мольбы. — Дариночка Александровна, я ж не спецом. Она повадилась ко мне шастать, а тут, — наклоняется ко мне ближе. — Приставать стала.

— Так ты ж мужчина видный, симпатичный, — усмехаюсь, а Васька начинает краснеть. — Она женщина одинокая. По голове зачем же сразу?

— Я не бил, честное слово! — Василий прикладывает правую руку к груди в области сердца. — Только толкнул. А головой, — снова пауза. — Она сама, я ни-ни!

— Вася, как же ты мне дорог, — тяжело вздыхаю, встаю и включаю чайник, демонстрируя мужчине спину.

Закончится сегодня этот дурдом или нет? Уже обед, мне бежать надо, а тут эти двое, чтоб им пусто было. Поворачиваю голову назад и смотрю на поникшего Черта.

— Снова на зону? — Василий поднимает взгляд, полный мольбы.

— Ты когда вышел? — насыпаю в чашку сахар и кофе.

— Три месяца назад, — тяжело вздыхает.

— На работу устроился? — Васька отрицательно кивает головой. — Вот, — тычу в него пальцем, поворачиваясь в пол-оборота. — И как я могу тебе поверить на слово, что ты ни в чем не виноват?

— Дариночка Александровна, да я ж… — пауза. — А она… — снова пауза. — И вот, — очередной вздох.

— Значит так, Василий, предлагаю заключить договор, — мужчина поднимает голову и смотрит на меня преданными глазами. Сколько же надо человеку для счастья. Чайник закипает, и я наливаю кипяток в чашку. — Я тебе помогаю избежать тюрьмы, а ты устраиваешься на работу, и никакого воровства, договор?

— Куда ж я… — замолкает, махнув рукой.

— Выбирай сам, потому что, если ты нарушишь наш договор, — сажусь в свое кресло, — я тебя посажу. Причем надолго, Василий. И я не шучу. Очень не люблю, когда меня обманывают.

Минуты две в кабинете стоит тишина, слышны только вздохи Васьки. Такой несчастный у него вид, что, не зная, как он умеет давить на жалость, я точно бы повелась и простила ему все грехи.

— Договор, — кивает Васька утвердительно. — Только кто ж меня возьмет, с судимостью?

— Ну, есть у меня знакомый, который держит автосервис, — вижу, как мужчина приободряется на глазах. — Руки у тебя золотые, будешь учиться правильно гайки крутить. На первых порах подсобником, а там уж как сам себя проявишь. Только не дай Бог, Василий, ты меня подведешь, и из сервиса что-то пропадет! Я тебя с землей сравняю!

— Дариночка Александровна, вы святая женщина!

А я начинаю громко смеяться. Вот и как их понять? То темная, то святая — точно дурдом, ей-богу.

Пишу ему адрес автосервиса, где работает моя подружка Анюта Сторожилова, предупреждая, что завтра Василий должен явиться вовремя и трезвым, а после ухода мужчины звоню директору этого самого сервиса. Он мне кое-что должен, поэтому в просьбе не отказывает. Рассказываю ему всю правду про своего протеже, на что Михалыч (так все величают начальника автосервиса) только усмехается, обещая, что вправит Ваське мозги.

Настроение поднимается выше нормы — вот, что значит сделала доброе дело. Теперь осталось только отпроситься и свалить отсюда побыстрее.

Направляюсь в кабинет прокурора города, чтобы уладить все формальности.

— Только собирался тебя вызывать, — встречает меня Сергей Михайлович. — Полюбуйся, какую телегу на тебя накатала потерпевшая. Громова, вот не можешь ты без своих фокусов!

Беру в руки лист бумаги, пробегая глазами ровные строчки, и смеюсь.

— Богиня Солнца у вас побывала, я так понимаю? — смотрю на мужчину, продолжая смеяться.

— И где их таких дур только делают?

— Не поверите, сама задавала подобный вопрос, — швыряю лист назад на стол. — Сто процентов секта какая-то.

— И ежу понятно, — прокурор рвет бумагу, выбрасывая клочки в мусорную корзину. — На экспертизу ее отправила? — смотрит мне в глаза.

— Да, — киваю в ответ. — Уверена, больше она сюда не придет.

— Начальнику райотдела позвонил, пусть этих сектантов потрясет, как следует. Достали уже со своим концом света.

— Вы же знаете, это бесполезно, — вздыхаю, в глубине души все же веря, что иногда случаются исключения.

— Но прореагировать как-то мы должны, — грозно отвечает прокурор. — А тебе за самодеятельность два новых дела. В понедельник заберешь.

— Сергей Васильевич, прекращайте, — начинаю канючить, делая невинное лицо. — Вы же знаете, как я люблю…

— И слышать ничего не хочу, — перебивает меня прокурор. — Кстати, что у тебя?

— Отпроситься хотела, — ворчу в ответ, так как настроение уже испортилось.

— Три дела, — тянет лыбу Василич, глядя на мое перекошенное от злости лицо. — И можешь быть свободна до понедельника.

— Премного благодарна, — делаю реверанс и, пылая гневом, выхожу из кабинета.

Ну и хрен с этими делами. В понедельник разберусь, а пока меня ждет незабываемый отдых со своей лучшей подружкой!

* * *

Пока заезжаю домой и собираю неспешно вещи, на улице темнеет. Катя звонит по телефону, спрашивая, где меня до сих пор черти носят, но я торжественно клянусь, что скоро буду.

Движение на проспектах оживленное, поэтому добираюсь до дома Вишневского не так быстро, как хотелось. Заезжаю во двор и паркуюсь недалеко от входа.

Праздничный обед уже готов и стоит на столе, мартини разлит по бокалам, и мы с Катей и Светланой Петровной, которая является вроде как домработницей, но на самом деле давно уже член семьи, садимся отмечать последний день “холостяцкой” жизни моей лучшей подруги.

— Как же я рада, — Петровна вытирает слезы тыльной стороной ладони. — Катюша, ты там присматривай за ним, в этой Америке. А ты, — обращается ко мне, — в гости заезжай. В любое время, всегда рада буду видеть. Не бросай меня тут одну.

— Обязательно, — обнимаю женщину за плечи. — Обожаю вас, Светлана Петровна. Кстати, из меня сегодня темные силы пытались изгнать. Вроде как бес в меня вселился.

— В смысле? — Катя делает удивленные глаза, а я с подробностями пересказываю сегодняшние приключения.

Девочки смеются, периодически вставляя свои комментарии, особенно в том месте, где меня хотели сделать дочерью Солнца. Катька чуть под стол не падает со смеху, хватаясь за живот. А у меня при виде такой милой картины опять поднимается настроение.

— И я хочу посмеяться, — произносит мужской голос, и мы втроем поворачиваем головы ко входу в столовую, где стоит Артем Вишневский, прислонившись плечом к проему. Даже не слышали, как вошел. Тоже мне, конспиратор выискался.

— Привет, любимый, — Катя расплывается в улыбке при виде своего будущего супруга.

А тот подходит к ней и в виде приветствия целует нежно в губы. Мы с Петровной наблюдаем, подпирая рукой подбородки, при этом тяжело вздыхая и радуясь за нашу любимую парочку. Какие они счастливые, глаз не оторвать!

— Не помешаю? — Артем отрывается от Кати, переводя свой лукавый взгляд на нас с женщиной.

— И тебе здравствуй, — подкалываю парня. — Я, конечно, не такая красотка, как Миланская, но с твоей стороны наглость меня игнорировать.

— Дарина, дорогая, — улыбается Артем, глядя на меня. — Как ты могла такое подумать! Просто, — делает паузу.

— У тебя на роже написано все твое “просто”. Так и быть, прощаю. Но с тебя две партии в бильярд, — тычу в него пальцем.

— На желание, — Артем “подмигивает” мне бровями.

— Все твои тайные желания исполнит Миланская после свадьбы, — ухмыляюсь в ответ. — А то, что ты мне уготовил, у тебя тоже на роже написано большими буквами! Не буду я целоваться с твоим Балабановым. Кстати, а где он? Неужели пропустит нашу скромную вечеринку и откажется надо мной поиздеваться?

Катя смеется, прижимаясь головой к боку Артема, а тот, в свою очередь, нежно водит пальцами по ее щеке. Даже у такой черствой особы, как я, подобная картина не может не вызвать только радостные эмоции.

— У него дела, — отвечает Артем. — Но завтра с утра обещал быть, как штык.

У Миланской звонит телефон, и она, извинившись, выходит из столовой. Петровна вспоминает, что Артем голодный, и тоже убегает на кухню — как я понимаю, за чистыми тарелками.

— Вишневский, твою мать, — шепчу, поглядывая на входную арку. — Какая, нахрен, тамада с конкурсами? Детский сад какой-то! Не мог эту звезду уговорить просто расписаться? — смотрю на Артема строго. — И скромно в ресторане водки выпить.

— Знаешь, что, — фыркает в ответ парень. — Сама попробуй ее уговорить. Как баран уперлась, а мне что прикажешь делать? — разводит руками. — И так два раза ругались. Хочется ей конкурсы — будут ей конкурсы. Лишь бы не ворчала и не обижалась.

— Подкаблучник, — хмурю брови, глядя на Вишневского. — А я-то думала, что ты настоящий мужик.

— Своего будешь строить, — шипит Артем в ответ. — А мне скандалы в доме не нужны.

— Я все слышу! — кричит из коридора Катя, а мы с парнем одновременно усмехаемся. — Громова, прекращай моего мужчину терроризировать! Ему одной меня за глаза, тебя в качестве приложения он не вынесет.

— Ха-ха-ха, — передразниваю Катюху. — Больно надо. А Балабанова ты на кой черт ко мне отправил? — снова смотрю на Артема.

А он, гад такой, только ухмыляется в ответ. И за что мне, скажите на милость, такое наказание? Одни сводники кругом, никуда от них не денешься!

— Приходил все-таки, — опять эта наглая ухмылка на лице Вишневского. — Помирились?

— А то ты не знаешь, — так и хочется что-то съязвить, но сдерживаю свой порыв. — Хоть и пообещала вести себя завтра культурно, но, боюсь, этот упырь все-таки выведет меня из себя своими подколками.

— Точно, упырь, — домработница входит в столовую. — Я бы ему ремнем по заднице надавала. Это ж надо, бедную девочку, — гладит меня по голове после того, как ставит тарелку для Артема на стол, — всякими гадостями обзывал.

— В этом месте поподробнее, — поднимаю глаза на женщину.

— Петровна, — шипит Артем. — Стучать нехорошо.

— Нехорошо про Дарину глупости всякие говорить, — теперь уже фыркает домработница. — Один, главное, орет как резанный, а второй ему потакает, — заканчивает свою речь Петровна и выходит из столовой.

— Я… — Артем смотрит на меня невинными глазками, делая паузу.

— Ну, Вишневский, — беру бокал и допиваю остатки мартини залпом.

— Он уже свое получил, не переживай, — Катя входит в столовую, улыбаясь при виде нашей перепалки. — Но если ты обещаешь бить его не сильно, — обращается ко мне. — То разрешаю и побить — в качестве профилактических мер, так сказать. Даже помочь могу.

И целует Артема. Вот ведь предательница. А тот цветет и пахнет, как майская роза, посылая мне очередную ехидную улыбочку. И как можно с ними о чем-то серьезном договариваться?

Остаток вечера проходит в бильярдной, где я три раза выигрываю у Вишневского, два у Кати, и ни разу не проигрываю. Видимо, специально поддаются, чтобы я остыла окончательно.

Как-то неправильно действует на меня даже упоминание о Балабанове. Надо с этим что-то решать, а то как бы в историю какую не влезть с этим упырем.

Артем пытается уговорить Катю спать в их спальне, утверждая, что все эти традиции не более чем предрассудки в чистом виде, но моя подруга непреклонна. И мы с ней занимаем спальню напротив, которая раньше вроде как была Катина, а теперь отдана мне в личное распоряжение, когда я остаюсь ночевать в доме Вишневских.

Ложимся с Катюхой на кровать, выключаем свет и еще часа два вспоминаем детство, школу, институты и первую любовь. Давно это было, и все наши воспоминая останутся только между нами. Мальчикам о них знать не стоит.

Слушаю подругу в пол-уха, думая, что день грядущий мне готовит. Балабанов, как назло, прочно сидит в голове, не давая думать ни о чем другом. И в памяти отчетливо всплывает, как три месяца назад мы заключали точно такое же перемирие, которое потом чуть не вышло мне боком.