Глава 26

Мне правда понравилось. Несмотря на то, что всю дорогу я ждала, что он повернет либо к фешенебельным новостройкам на набережной (как мне казалось, в свой мир), либо к знакомому мне бизнес-центру. Но "Ленд Ровер" мягко увозил нас от панорамы ночного города в лабиринт узких переулков.

Мы ехали молча. Не знаю, какие мысли я вызвала в Марке своими расспросами, но мне важно было признаться. Это меня терзало, и если мы оба по обоюдному согласию встречались вот уже который раз, он должен был знать.

Марк свернул в арку, ведущую в тихий, почти забытый двор-колодец, и остановился перед невзрачной дверью с вывеской-скобкой, на которой едва читалось: "Книги. Кофе. До рассвета".

Невольно я посмотрела на часы — доходило семь вечера. Что, выходит, до рассвета у нас около двенадцати часов? Внутри все встрепенулось от этой мысли: а правда ли я была готова остаться с ним до утра, позови меня Марк с собой? Все мое естество кричало "да", но под сердцем давило обязательство перед мужем. Да и перед самой собой.

— Возможно, здесь ты найдешь свои ответы, Алис, — сказал Марк, выключая зажигание. — Здесь тихо. Иногда я прихожу сюда, чтобы подумать о… разном.

Внутри пахло бумагой, временем и дорогим перуанским кофе. Это был не магазин, а лабиринт: комнаты, забитые стеллажами до потолка, узкие проходы между ними. На втором этаже, под самой крышей, в бывшей мансарде, стояли два потертых кожаных дивана и стол. Кроме нас, был только пожилой бармен, читавший у стойки Платонова, и пара студентов, уткнувшихся в ноутбуки в дальнем углу. Мы сели у окна, в которое было видно лишь темный прямоугольник неба и огонек фонаря.

Мы заказали два глинтвейна, и я перевела взгляд наружу — место и правда было аутентичным, снаружи нас окружали старинные дома в петербургском стиле. Не знай я, откуда мы ехали, вполне могла бы спутать города. Да я даже и не знала, что у нас такое есть.

В ожидании заказа Марк смотрел на меня и лишь изредка опускал взгляд на потертую дубовую столешницу. В его серых глазах читалась грусть, словно он привел меня в место, которое было ему очень дорого, и теперь он затаился в ожидании моей оценки. Он перевел взгляд на пламя свечи на столе, и на его лице запрыгали отраженные блики.

— Почему книги? — спросила я наконец, не в силах выдержать эту тишину.

— Потому что это единственное место, где истории не торопятся, — ответил он, не поднимая глаз. — Их можно отложить, вернуться, перечитать с середины. Их нельзя отменить одним кликом "delete". В них есть… необратимость. Которая страшит.

Не ожидая от него такого философского ответа, я откинулась на спинку кресла и скрестила руки на груди. Как-то резко мы перешли от страсти к философии. Или… я сама к этому подвела?

Официант принес наш заказ и молча удалился. Я не шевельнулась, Марк пододвинул к себе бокал и сделал глоток. Поморщился — судя по резкому запаху, глинтвейн был слишком пряным — и вдруг начал говорить.

— Я думаю об этом. Часто. Что есть что-то вечное в том, что я делаю. И ты. — Он улыбнулся уголками губ, я сделала маленький глоток: и правда, слишком пряный. Марк продолжил: — Здесь я по-настоящему ощущаю ответственность не только за свою жизнь, а за тех, кто проникнется моим сценарием, кого затронут мои смыслы и прочее. Пусть со временем изменилась форма, первопричина одна: мы хотим быть услышанными и так ищем родственные души.

Он сделал еще глоток, также откинулся на спинку кресла, постучал пальцами по столешнице и посмотрел в окно в старенькой раме. В свете одинокого фонаря на стекле отражались дождевые капли.

— Ты упомянула о свободе сегодня. — Он поднял взгляд. — И поверь, я понимаю, о чем ты говоришь, но для меня это не дар, — голос его был низким, почти шепотом, будто он признавался не мне, а тени на стене. — Это карантин. А я так привык к нему, что любая попытка другого человека войти в мой мир кажется… биологической угрозой. Звучит параноидально, да?

Он ухмыльнулся, бросил быстрый взгляд в мою сторону и стал размешивать трубочкой густую смесь из фруктов и специй на дне бокала. Я повторила за ним и продолжала слушать. Он выливал мне свою боль, и самое малое, что могла сейчас — просто его принять.

— Это не из воздуха взялось, конечно, просто… я боюсь забрать твою свободу, Алис. А тебе — отдать свою. Однажды я дал себе слово: никогда не стать заложником чужого выбора. И никогда не сделать кого-то заложником своего. А сейчас… чувствую, что именно так и происходит.

Я сглотнула, опустила взгляд, поймала скачок сердца внутри — понимала: это больше, чем признание. Но если он может говорить о нас в таком ключе, наверное и я все-таки могу спросить у него то, что меня больше всего волнует?

— Ты пропадаешь, Марк, — это прозвучало глухо, — и я не знаю, чем я тебя отталкиваю, но когда мы рядом, то… ты словно магнит для меня.

Он посмотрел пристально. В его глазах не было жалости к себе, только холодный, выстраданный анализ.

— Я знаю. И прости за это, но… — Он смял салфетку и покачал головой. — Я поэтому бегу. Не потому что мне все равно. А потому что мне слишком не все равно. Я вижу в тебе ту самую силу, которая может заставить меня забыть о клятве. И это пугает больше, чем одиночество.

— Боже, Марк! — я воскликнула и подалась вперед. Огонек свечи дрогнул от моего резкого движения. Даже седой бармен скосил взгляд в нашу сторону. Я понизила голос: — Ты говоришь загадками, но я понимаю, что это личное, и тебе сложно, но… почему?

— Я не знаю, что такое счастливый сценарий, вот и все. Всю свою жизнь, до того, как обрел самостоятельность и финансовую независимость, я слышал только взаимные упреки моих родителей: отец бросил мечту стать ученым, мама — играть в театре. Они десятилетиями кормили друг друга этим ядом — взаимными обвинениями в украденном потенциале. Их брак был браком двух заложников. После этого появилось мое обещание, и сейчас… все рушится внутри меня, Алиса. Вся моя основа.

— И моя, — прошептала я одними губами. Глаза вдруг расширились, мне захотелось его обнять и не отпускать никогда больше. Забрать его боль, разделить свою и говорить, говорить, говорить… до рассвета, пока не закроется это место.

— Я не хочу так, — выдохнул он. — Чтобы ты меняла то, что мне в тебе нравится. То, что и создает между нами эту магию.

В этот момент я поняла. Наша страсть — не пустышка. Это узнавание. Узнавание того, как больно быть собой и как страшно пустить другого в эту боль. Мы притянулись не вопреки своим демонам, а благодаря им. Он видел во мне того, кто может его понять, потому что я сама разрываюсь между долгом и свободой. А я видела в нем того, кто не станет давить, потому что сам слишком боится любого давления.

— А если… — мой голос прозвучал сипло, — а если написать другой сценарий? С нуля. Где нет "ради тебя", а есть "вместе с тобой"?

Он горько усмехнулся.

— Легко сказать. Прошлое — это как плохой код в самой первой версии программы. Оно всегда где-то там, в глубине, и при стрессе вылезает с ошибкой. Я не уверен, что смогу его переписать. И не уверен, что имею право просить тебя в этом участвовать. Ты уже и так в своем лабиринте.

Он дотронулся до моей руки, не сжимая, просто положил свою ладонь сверху. Я прошептала:

— Но что, если мы оба поможем друг другу выбраться?

На его лице отразился теплый свет дрожащего огонька свечи, губы слегка дернулись. Я знала, для ответа ему потребуется время. Но мне стало спокойно. Гораздо спокойнее, чем за все предыдущие наши встречи и моменты их ожидания. Он был со мной. До конца. Честным. И я хотела узнать его еще больше.

Мы допили глинтвейн не спеша, почти не говоря ни слова. Иногда я ловила его внимательный взгляд и отвечала тем же: хотела считать его мысли, и он не прятался. Просто… нам правда нужно было подумать обо всем поодиночке.

Затем он отвез меня к моей машине, но перед тем как выйти, я повернулась к нему.

— Марк. А что, если не удерживать? Что, если просто… писать эту историю дальше? Без плана на десять лет вперед. Но и без правила "сбежать на третьей главе". Просто честно. Страница за страницей. Возможно, и код ошибки сам исправится.

Он долго смотрел на меня, и в его глазах медленно таяла паническая настороженность. Вдруг она сменилась чем-то новым — осторожной, измученной надеждой.

— Это самый рискованный квест из всех возможных, — сказал он наконец.

— Я знаю, — кивнула я. — Но игроки его уже приняли. Сохранений нет.

Он улыбнулся и ничего не сказал. И не поцеловал меня на прощание. Просто сжал мою руку, и в этом прикосновении было больше близости, чем во всех предыдущих поцелуях. Словно бы мы скрепили договор этим жестом. Но не о любви, а о взаимной честности перед лицом общего страха.

Я вышла. Он дождался, пока я заведу машину, и только потом тронулся с места. Я ехала домой, и внутри не было прежней лихорадки. Была тихая, щемящая ясность. Пусть мы не нашли ответов, но мы показали друг другу свои самые глубокие раны и решили не заливать их страстью, а дать им дышать рядом друг с другом.

Словно мы оба только что написали пролог чего-то настоящего. Начало сценария, где двое раненых людей учатся не быть друг для друга лекарством или ядом, а просто свидетелями. И на этой основе мы могли строить что-то новое.