Глава 37

Максим

Пока еду в такси домой, набираю номер Кристины.

«Абонент отключён или находится вне зоны действия», — сообщает мне автоматический голос.

Сменила номер…

Дышу, откидываясь на сиденье. Закрываю глаза. Я пьян, я под кайфом, и этот коктейль разгоняет кровь, не позволяя мне мыслить здраво. Но это даже к лучшему. Ночь. Поздно. По хрену. До утра никто не доживет. Вас всех ничто не останавливало, когда вы разносили мое сердце на куски. С чего я должен церемониться?

Такси тормозит возле ворот моего родного дома. Когда-то я его любил и помогал, потому что это место силы. Мама работала над его интерьером, здесь родилась моя сестрёнка, а сейчас мне кажется, что этот дом превратился в логово бездушных тварей.

Кто дал им право что-то решать за меня?!

И если отец думает, что мне нечем ударить по его самоуверенности и неприкасаемости, то он ошибается.

Захожу домой. Вдох-выдох. Тело немного ватное, пальцы покалывает от ярости и агрессии. Прохожусь по коридору, навстречу мне выходит незнакомая, худощавая женщина лет пятидесяти.

— Вы кто? — в недоумении спрашивает она, строго меня рассматривая.

— Это ты кто? — нервно спрашиваю я.

— Я домработница.

Ухмыляюсь. Вот кем заменили Любу.

— Скройся, домработница, — иду на женщину, но она преграждает мне дорогу. Давно меня здесь не было.

— Что вы себе позволяйте?! — вопит женщина, вставая на моем пути. Закрываю глаза, глубоко вдыхая. Я не в том состоянии, чтобы церемониться. Отодвигаю женщину и иду вперёд.

— Что здесь происходит?!

Навстречу мне спускается отец.

— Игорь Данилович, я не пускала. Этот наглец… — вопит женщина, раздражая меня еще больше. А тормозов у меня сейчас нет, и лучше бы ей заткнуться.

— Все нормально, Полина, это мой сын, — поясняет отец.

— Сын… Ой, вы простите меня… — начинает мямлить женщина.

— Я сказал скрыться! — сквозь зубы проговариваю я, и Полина убегает.

— Что ты себе позволяешь?! — рявкает на меня отец. — Ты пьян?

— Да, я пьян, — ухмыляюсь. — И тормозов у меня нет. Как и уважения к тебе, как отцу.

— У тебя и раньше его не было, — недовольно кидает он мне, проходя в гостиную. Идет к бару, наливая себе коньяка. Падаю в кресло, запрокидывая голову, смотрю в потолок.

— Ты никогда не задумывался почему? — вполне спокойно спрашиваю я.

— Потому что ты неблагодарный, зажравшийся сукин сын! — рычит отец.

— Да, именно поэтому! Потому что ты относился к моей матери, как к суке, а ко мне — как к выродку.

— Что ты несёшь? Иди проспись. Я любил твою мать.

— Не сомневаюсь. Только твоя любовь принижала ее и подавляла. Мы все ходили по струнке, боясь тебя. Разговаривали шёпотом и, как дрессированные, выполняли твои команды. Даже Владе — она же была маленькой девочкой — поблажек не было, — сжимаю челюсть настолько, что, мне кажется, она сейчас раскрошится.

— Я мужчина, глава семьи и не мог быть размазнёй. Иначе ничего вот этого, — взмахивает руками, — не смог бы дать семье.

Отец наливает себе ещё коньяка.

— Материальные блага… Согласен, ты, как мужик, был обязан дать все тем, за кого отвечаешь. Но ты никогда ничего не давал просто так. Ты загонял всех в жесткие рамки. Все должны были отрабатывать твои вложения. Ты рисовал нам свою версию жизни и требовал, чтобы мы ей следовали.

Отец проходится по комнате, глотая коньяк. Поднимаю голову, наблюдаю. Он постарел. Не замечал раньше, потому что мне тоже было плевать. Садится напротив меня в кресло, смотрит в глаза.

— Ну и, продолжай, — взмахивает бокалом коньяка. — К чему я вас принуждал? — в голосе ирония.

— Мать всегда хотела заниматься дизайном, у нее был интерес, вкус, образование. Она не выносила постоянно сидеть дома и верно ждать тебя, как собачка. Ей хотелось кусочек свободы, самореализации, свежего воздуха, чего-то личного. Я помню, как она просила тебя, уговаривала, даже плакала. Но нет, ты считал это все блажью, давил на нее и осаживал, потому что она посмела не играть по твоим правилам. А ей всего лишь нужно было кусочек чего-то личного. Но она настолько любила тебя или боялась (все больше склоняюсь ко второму), что предпочитала подавлять в себе все желания и мечты.

— Ты как ребёнок, все воспринимал неправильно. Точнее острее и глобальнее, чем есть на самом деле. Желания Ирины были блажью, — отмахивается отец. Ухмыляюсь, взмахивая рукой в его сторону. Что и требовалось доказать.

— Ты никогда не воспринимал нас, как личностей. Мы были дополнением тебя. Я никогда не учился там, где хотел; не ел, что хотел; не посещал секции, которые хотел; я даже не дружил, с кем хотел. Ты никогда не спрашивал моего мнения. А все мои протесты воспринимал, как пакости, называя меня ублюдком и выродком.

— Я мужика в тебе воспитывал, а не бабу! — взрывается отец, повышая голос.

— Влада… — произношу я, зажмуриваясь. — Была маленькой девочкой. Маленькой девочкой! — взрываюсь, подаваясь к отцу. — Кого ты в ней воспитывал?!

— Не понимаю, о чем ты, — встает с места и вновь идет к бару. — Я не трогал ее. Воспитанием девочки занималась Ирина, — наливает себе еще коньяка, но вся его гребаная уверенность слетает — нервничает. Потому что прекрасно понимает, о чем я.

— В том-то и дело. Ты не трогал ее, ты не обращал на нее никакого внимания. Словно ее не существует.

— Игорь? Что происходит?!

Оборачиваюсь, к нам спускается заспанная Галина.

— Иди спать! — отсылает ее отец.

— Игорь, зачем ты пьешь? Тебе же нельзя, — игнорирует его женщина. — Максим, ты так отца до инсульта доведёшь! — вдруг огрызается на меня.

— Галя, я сказал, пошла вон! — рычит отец. — В комнату! И не высовывайся, пока я разговариваю с сыном!

Женщина в растерянности хлопает глазами, открывает рот, но тут же закрывает и поднимается наверх. Но я еще в большем удивлении. Впервые в жизни он расставил приоритеты в мою сторону. Но уже поздно это делать.

— Она была маленькой девочкой. Очень милой, трогательной и красивой, — в горле становится ком, который я никак не могу сглотнуть. — Она тянулась к тебе, как к отцу, как к кому-то высшему, но ты отгородился. И я даже знаю почему.

— И почему же? — вновь садится напротив меня, смотрит пытливо, исподлобья.

— Потому что ты не хотел этого ребёнка. Ты требовал, чтобы мама сделала аборт. А она посмела пойти наперекор тебе и родить! И ты наказывал ее игнором в сторону Влады. Ты принципиальное чудовище. Ты даже дочерью ее ни разу не назвал. Девочка! Ты всегда говорил «девочка», — меня срывает в агрессию, и я с психом сметаю с журнального столика его бокал с коньяком.

Игорь Данилыч не реагирует на мои выводы. Поднимается с кресла и проходится по гостиной.

— Ты не знаешь всего… — устало произносит он.

— А мне и не нужно ничего знать, мне достаточно всего того, что я видел. Ты настолько отгородился от матери и сестрёнки, что не замечал, как они страдают. Ты почти открыто заводил себе шлюх. Если хочешь, то в их смерти виноват ты! В тот день я слышал, как вы скандалили и как мать, рыдая, собирала Владу, чтобы отдышаться вне стен этого дома.

— Это был несчастный случай! Авария, в которой никто не виноват! — рычит мне в лицо отец.

Оскаливаюсь ему в лицо. Слов не нужно. Он понимает, о чем я.

— В чем я тебя ограничивал? После смерти матери ты творишь, что хочешь. Я устал прикрывать твою задницу.

— И вот мы плавно перешли к сути. Я нашел свою женщину. Меня буквально разорвало от чувств к ней. Она оказалась чем-то очень стоящим и значимым в моей жизни. Все перевернулось. И мужа я ее разукрасил не просто из ревности, а потому что он смел тронуть Кристину, поднять руку. И вот ты решил вмешаться. Потому что все пошло не по твоему гребаному сценарию! Не поверю, что ты испугался ее ублюдочного мужа и его заявления. Ты устранял людей гораздо серьёзнее. Этот трусливый пес засунул бы в жопу свое заявление, если бы ты захотел. Он бы жил в страхе всю свою оставшуюся никчёмную жизнь.

— За кого ты меня принимаешь?

— Не надо надевать белое пальто, оно тебе не идет, особенно когда я видел тебя в чёрном. Ну, допустим, депутат Демин на старости лет решил обелить себя и очистить карму. Этот нищеброд за деньги продал бы родную мать. Но ты решил, что тебе этого мало. Ты вновь решаешь за меня! А вот хрен тебе, дорогой папочка! — тоже встаю с места, подхожу вплотную к отцу. — Я заберу свою женщину себе и плевал я на твою репутацию, карьеру и жажду власти. Вмешаешься еще раз — я расхерачу к чертовой матери всю твою конструкцию! Я знаю о тебе очень много и поделюсь этой бомбой с общественностью, может, даже приукрашу, и мне поверят, как твоему сыну. Что правда, а что моя фантазия — выяснять никто не будет. Твоим конкурентам будет достаточно этого, чтобы утопить тебя. И нет, я не предатель и не ублюдок, как ты считаешь. Я просто весь в тебя, папочка, грязно играю, чтобы добиться своей цели. Не смей больше приближаться ко мне, к Кристине и вмешиваться в нашу жизнь! — задыхаюсь от всплеска ярости. Глотаю воздух, разворачиваюсь и ухожу.

— Максим, стой! — Делаю над собой усилие и разворачиваюсь, потому что впервые слышу в его голосе не приказ, а просьбу. — Останься сегодня дома. Проспись, приведи себя в порядок. Твоя женщина не оценит, если ты явишься в таком состоянии. — А вот тут он прав. — И передай завтра этому утырку, что, если рыпнется и еще раз посмеет нас шантажировать, я не просто отберу всё, что ему дал, он позавидует участи бомжа. Я знаю, ты сумеешь донести до него доходчиво, потому что, и правда, ты очень похож на меня.