Глава 1

Серый город не любит чужаков. Приезжие должны плодотворно трудиться на благо города, не то житья им здесь не будет. Сергород затаит обиду, высосет чудотворную силу, заберёт здоровье, сведёт с ума – и сгинет чужак во цвете лет в неизвестном направлении. И искать его никто не будет, хоть все ищейские пороги обей. Известно же: Серый город не любит чужаков. И уничтожает неугодных. Странно, что делом отца всё-таки решили заняться. Отец же чужак, пришлый, и все признаки нелюбви Серого города налицо – пошатнувшееся после тридцати лет здоровье, иссякающая чудесная сила и, главное, признаки безумия. Это и таинственный отцовский проект, и огромные долги, из-за которых мы точно лишились бы дома, не будь он маминым. Друзья мамы в первые годы её болезни, пока она ещё узнавала своих, навещали и рассказывали последние сплетни. У меня от них волосы дыбом вставали. И каждый раз я думала: хорошо, что мы уехали и не видим всего этого. Наверное, если бы прах отца не всплыл вместе со знаменитым сундуком на Красном кладбище Сонных островов, никто бы его не искал. Сгинул – и сгинул. Чужак же. Приезжий. Довёл город. Но всё равно странно, что ищейцы взялись. Я сидела на крыльце дома в окружении сумок и думала о чём угодно – лишь бы оттянуть время. Входить не хотелось. То есть и хотелось, и нет. Я не была здесь двадцать лет. И минимум семь лет дом простоял без хозяина. А если вспомнить, что отец и хозяйство – вещи несовместимые и нигде не пересекающиеся, то домом никто не занимался всё те же двадцать лет. То есть с порога на меня обрушатся холод, сырость, пыль, грязь, мыши, насекомые и наша знаменитая сергородская паутина. И не только. Крыльцо и каменные тропы в проплешинах жухлой травы. Запущенный сад в море неубранной листвы. Хозяйственных дел выше крыши. А я работать хочу, аж руки чешутся. Силд Шутнар слово сдержал и заказами загрузил. Само собой, из жалости и благотворительности, потому что такую мелочь он мог купить в любой лавке, а мне по званию не полагалось творить вещи уровня мастеров, только подмастерья. Но жалость – не жалость, я всё взяла. Сергород – столица многочисленных Серых островов, и жизнь тут страшно дорогая. Особенно ближе к зиме. К тому же именно из полезных мелочей чаще всего появляется искра – и новое изобретение. Мысли о заказе взбодрили. Вот куда мне точно хочется, невзирая на паутину и прочее, так это в свою родную мастерскую. Уезжая, я с отцом и друзьями детства не так тяжело расставалась, как со своей мастерской. Я же её сама создавала – каждый уголок красила и заговаривала, каждую полочку делала и крепила... Там всё с любовью к ремеслу обустроено, каждый шкафчик с душой сделан. И инструментов, и заготовок, и материалов я, уезжая, дома много оставила. Воспоминания о переполненных шкафах, ящиках и сундуках взбодрили ещё больше. Нас, ремесленников, часто называли бездушными – дескать, вещи для нас дороже людей. На человека мы внимания не обратим, а за собственноручно созданную заготовку поругаемся и убьём. Отчасти так оно и было. Отца снова и снова хотелось ругать, а дом – жалеть и спасать. Там же столько моих изделий и полезных заготовок... Я обернулась на серую громаду дома. Четыре этажа плюс подвал и чердак. Бесчисленное количество спален, ванных комнат и кладовок. Кухня на каждом этаже. Когда-то здесь располагался один из первых гостевых домов, а потом мой пра-(забыла, сколько раз пра-)дед выкупил для своего большого семейства сначала один этаж, потом второй, а потом и всё здание, и землю. Мне, конечно, такой огромный дом не нужен. У меня нет ни времени, ни денег его содержать. И вряд ли будут. Может, всё же продам. Покаюсь перед предками, что не сберегла родовое гнездо, – и продам. Куплю себе домик на Ремесленных островах и утону в опытах. Или изобрету наконец что-нибудь немыслимо полезное и немыслимо же обогащусь. Буду жить на отчисления с изобретений, возьму звание мастера, найму толпу прислуги и сдам верхние этажи. Жильё здесь в цене. Мечты-мечты... В любом случае дом нужно привести в порядок – для начала чтобы перезимовать. Обитать в сергородском гостевом доме при наличии своего непрактично. И дорого. Собираемся. Утро же. Спальню, кухню и ванную я точно вычистить успею. И утро сырое и зябкое. Пора в тепло. Я тоскливо посмотрела на калитку, скрытую старыми голыми деревьями, в очередной раз победила в себе острое желание послать ищейцев штормовым морем и сбежать обратно, встала и поднялась по ступенькам. Достала из кармана связку из двух ключей и родового амулета, шепнула наговор. Амулет – круглая бляха со спиралью, знаком принадлежности к древним родам Серых островов, – слабо засветился собственно серым. И ничего не случилось. А должна была полыхнуть всё тем же серым защита. Я помнила, как родители снимали её, когда мы возвращались из поездок: наговор – амулет – дрожь воздуха и серые искры на стенах, двери и даже крыльце. Яркие искры – дождевыми струями стекающие по темнеющему камню к амулету. Сейчас я не увидела ничего. Ни-че-го. Так. Я развернулась, сбежала по ступенькам и торопливо направилась к калитке. Сад маленький – лишь бы деревья от близко стоящих соседних домов закрывали и не душил бесконечный серый камень. Каменная ограда – немногим выше отца, лишь бы территорию отмечала и прохожие носы не совали. Я пришла в Серый город родовым «мостом», сразу к крыльцу, минуя калитку, – это древнее чудо моей семьи: откуда угодно при резкой нужде попасть домой. И калитку не проверяла. Оказалось, зря. Когда я вставила ключ в замок, он щёлкнул – закрываясь, а не открываясь. А когда шепнула защитный наговор, из амулета выпорхнул рой серых искорок, впитываясь в камень ограды. Калитка была прикрыта – и только. То есть мой дом стоял без защиты. Даже на ограде и калитке. Все эти годы?.. И что там уцелело – кроме того, что отец наверняка распродал, рассчитываясь с долгами?.. Ладно... Воры по родовым гнёздам не шарят – чревато. А предположить, что кто-то забудет поставить защиту, невозможно. Часов через десять-двенадцать хозяйского отсутствия она поднимется сама. И мы, точно помню, «мостом» проходим сквозь неё, ничего не ломая и не снимая. То есть отец каким-то образом её... наверное, усыпил. По неким своим таинственным причинам. Я вернулась к крыльцу, снова поднялась по ступенькам и подошла к двери. Потянула на себя внешне массивную, но лёгкую дверь – и она приоткрылась. Безо всяких ключей. Ношт, а... Может, ты в курсе? Чудесный серый камень, из которого сложен каждый дом в городе, естественно, смолчал. Из коридора потянуло сыростью, ветошью и приторной сладостью расплодившейся паутины. Мне стало жутко. А если кто-то заметил?.. Если кто-нибудь занял дом?.. Хотя... Ищейцы же не заметили. Не то силд Шутнар не просил бы об обыске. Им же любые заветы нипочём, если преступление, – и согласие для обысков, поди, не требуется. И защита им тоже нипочём, если взят чёткий след. Будем считать, что раз они не заметили, то простые люди – тем более. Я открыла дверь и сморщилась. Ну конечно... Всё пространство широкого коридора, от пола до потолка, почти до самого порога, затянуто серо-белым полотном. Толстым, плотным, пыльным. И очень недовольным. А проклятый этот приторный запах... Из внутреннего кармана моего плаща донёсся воинственный писк. – Выходи и борись, гордый змей, – я хмыкнула. – Ну, давай-давай, раз такой смелый. Карман дёрнулся, и писк затих. Наградило же Бытие питомцем... Я натянула на лицо шарф и решительно достала из кармана плаща склянку. Тёмная жидкость за стеклянными стенками вспучилась. Паутина явственно дрогнула, но позиций не сдала. Напротив, она тоже вспучилась пузырями и завоняла ещё отвратнее. И сама виновата. Я прошептала наговор, снимая печать с горлышка, и второй, усиливающий действие. И щедро плеснула жидкость на полотно. Никогда прежде не видела, чтобы паутина так быстро сворачивалась и шустро удирала. Словно сотни рук сорвали с потолка пыльное полотно и моментально скатали его в рулон. Который тут же истончился и исчез за дальней дверью, ведущей на лестницу. Оглушительно хлопнуло. А жидкость повисла в воздухе, разочарованно суча чёрными щупальцами. – Обратно, – и я шепнула наговор. Жидкость вернулась в склянку. Я запечатала её, сунула в карман плаща и торжественно сообщила: – Опасности больше нет. Выходи, мой герой. Горюша с воинственным писком вылетел из кармана и сразу же спрятался за меня. Я вздохнула. Эта жертва ремесленных опытов – на самом деле огромный, больше моего дома, глубоководный морской змей. Но один (ныне казнённый за дела неправедные) ремесленник заполучил яйцо, вывел малютку-змея и сложными наговорами запретил ему развиваться по природе. И Горюшка навеки застыл в форме тощего и мелкого, длиной с три мои ладони, змея с двумя парами недоразвитых плавников, которые он наловчился использовать как крылья. Хотя по природе же глубоководные змеи не летают. Всё, что в нём осталось природного, – это сообразительность, способность к чудотворчеству и умение сливаться с обстановкой, меняя расцветку. Сейчас Горюша, как всегда от страха, был прозрачным. Он нашёлся в одном из сундуков того самого ремесленника, которые задёшево распродавала его семья, – и которые я купила ради материалов. Змея следовало уничтожить, но благодаря маминым связям с храмами Небытия мне удалось сохранить Горюшку как питомца. Очень уж он хотел жить – даже таким недоразвитым. А я после смерти мамы рехнулась бы в одиночестве. – Смелее, мой хороший, – подбодрила я, оглядываясь. – Это твой новый дом. Горюша невнятно пискнул и спрятался в складках моего капюшона. Ладно, освоится. Я открыла входную дверь настежь, проветривая коридор, затащила сумки и с пристрастием осмотрелась. Удивительно, но всё на своих местах. Даже старинные и дорогие светильники-шары, свисающие с потолка. Даже кресла и столики для заказчиков. Сумрачный коридор-прихожая – длинный, широкий. Четыре арочных проёма, ведущих в поперечные коридоры-рукава: слева – кухонный (кухня, обеденная, дверь в подвал, кладовки и не только) и гостевой (пять спален и ванные), справа – мастерской коридор и библиотечный. Два грязнейших окна по бокам от двери – почему-то с отдёрнутыми пыльными шторами. Угловые шкафы для верхней одежды. Угловые пыльные кресла с остатками паутины у дальней стены. Двустворчатая дверь напротив входной, закрывающая лестницу наверх. Грязный ковёр. Первым делом я повернулась к окнам. Почему шторы не задёрнуты? А цветы на подоконнике... живые. Вялые и тоже пыльные, нуждающиеся в пересадке и обрезке, но живые! За домом что, кто-то следил? Отец снял защиту, чтобы некий чужак поливал цветы? Ну не чушь ли? А книги? Многовековое наследие моей семьи – пять комнат архивов, дневников и справочников только на первом этаже! Вот за чем точно нужен уход. Я повернулась и рванула в библиотечный коридор. Пять арочных проёмов с одной стороны – книгохранилища, три двери с другой – кладовки-подсобки и ванная комната. Воздух в проёмах колыхался и рябил от многочисленных наговоров – против пыли, сырости, паутины и прочего. Меня отпустило, но буквально на минуту. Так рябят свежие наговоры. Которым едва ли месяц. Я заглянула в первую же комнату и выдохнула. Порядок. Книги на своих местах – целые и невредимые. Пыль, конечно, прокралась – лежала на столах, полках и сундуках, пачкала пёстрый ковёр, – но это мелочь. Главное – тепло, сухо. А тёмные шторы снова приоткрыты – и в щели приветственно просовывают зелёные лапки живые растения. И огромное дерево в углу по-осеннему пожелтело, но в остальном чувствовало себя отлично. Третий важнейший момент – силовой кристалл. Я торопливо покинула библиотечный коридор и свернула в мастерской. Здесь тоже пять комнат-мастерских (средняя – моя, но терпение, рано), ванная и кладовки. Одну из них я открыла – и сразу зажмурилась. Кристалл, похожий на древнее сучковатое дерево – разветвлённая крона до потолка, сети оплетающих пол корней, – сиял мертвенно-серым. Ярко сиял. Будто его всё тот же месяц назад под завязку насытили огоньками силы. И даже не все кристалл смог поглотить – вереницы огоньков прыгали по веткам, кружили у мощного ствола. Горюша встрепенулся и вопросительно запищал. – Ешь, – разрешила я. – Но в меру. Это нам на всю зиму – и дом прогревать и освещать, и еду готовить. Тут не мелкий островок с одной деревней, где всё твоё. Тут город с огромным населением. И отловом и распределением огоньков заведует городская Управа. Хоть один съешь вне дома – заставят заплатить как за десять. И новые огоньки для дома нужно покупать. Одну стаю, понял? Вон ту, у корней. Проверю. Пока змей радостно поглощал огоньки, я открыла следующую дверь – в ванную. Мы всегда перед отъездом перекрывали водяные жилы. Сейчас оба фонтана тихо журчали – тонкими струйками, но всё же. Нужник работал. И проложенные под домом трубы тоже – рабочие, прочищенные. Наговоры не обнаружили никаких подземных заторов. Или здесь кто-то живёт, или за домом кто-то следит. И следит некровный, чужак, раз защита снята. Гость поливает цветы, обновляет наговоры, чистит трубы и не отводит воду. То есть бывает часто. Или же... Мне снова стало не по себе. Живёт или всё-таки навещает?.. С одной стороны – вода, а с другой – расплодившаяся паутина, которая затягивала коридор, и холод. Холод нежилой. Чужак либо приходит, либо обитает на верхних этажах и воспитанием паутины не занимается. Я не поленилась, осмотрела все ванные комнаты первого этажа и убедилась в однозначном: здесь кто-то живёт. Иначе зачем оставлять в каждой ванной комнате воду? Подвести или отвести водяную жилу – две минуты и два простейших наговора. Если только цветы поливать и следить за наговорами, то достаточно одного фонтана на кухне. И одного несложного наговора «вода к корням», чтобы полить весь домашний мамин огород за десять минут. А ещё – кухня. Кухня стала последним штрихом к портрету неизвестного обитателя моего дома. Грязные окна и пол, пыль повсюду, но в шкафах стояли банки с крупами, приправами, сухарями и чайными травами. В «холодных» сундуках – немного овощей, а в «ледяных» – водорослей, рыбы и морских гадов. И наговор свежести показал, что всё съедобно. Всё. Съедобно. Всё относительное свежее. Конечно, был и другой вариант. Защита (внезапно) сломалась, в отсутствие кровных отцу её починить не удалось, но по некоторым причинам пришлось уехать, и за домом смотрели его друзья. И почему бы не использовать пустой дом? Потому и вода, и еда – иногда здесь ночевали. И это объясняет засилье паутины. Но тогда зачем силду Шутнару, ближайшему другу отца, просить снимать защиту? Он-то и должен быть тем, кто следит за домом. Или я чего-то не знаю и не понимаю, или не всё проверила. Я открыла на кухне окна, вернулась в коридор, подняла и распотрошила рабочую сумку. Так, проверка... Со временем, конечно, я сгоню в комок и спалю к ношту всю паутину, помою, почищу, починю, постираю, поставлю наговоры и заодно заберусь со сложной проверкой в каждый угол... А пока хватит простой. Вытянув из сумки мешочек, я высыпала на ладонь горсть деревянных пуговок, прошептала наговор и бросила мелочь на ковёр. Пуговки лягушками запрыгали по полу и разделились – одни нырнули в боковые коридоры, другие прошмыгнули в дверную щель, поднялись по лестнице и ринулись изучать второй этаж, третий, четвёртый, чердак... И нигде не находили признаков жизни. Ни единого признака. Последняя пуговица, поблуждав по кухонному коридору, нашла дверь в подвал, спустилась в подземелье, но и там никого не обнаружила. Даже мышь. Что, в общем-то, объяснимо – раз цветы поливают, то и против незваной нечисти в виде клопов и мышей дом защищён. Никого... Но мне было тревожно. Может, только из-за отсутствующей защиты, а может... Не знаю. Тревожно, и всё тут. Ладно, мне есть чем защититься. Я много лет прожила одна, а охотников до беззащитных симпатичных девиц на островах хватает. Целым и невредимым (и здоровым) от меня ещё никто не уходил. Что-что, а ремесленная смекалка – это то, чем я зарабатываю на жизнь. Сберегусь. Я собрала пуговки в мешочек, подхватила сумки и вздрогнула, когда по коридору пронёсся мелодичный звон. Силд Шутнар, что ли? Да вряд ли. Я же не говорила, когда вернусь. Только пообещала написать, когда заселюсь, и назначить встречу. Соседи? Наверняка. Старые друзья-приятели тоже не знали, что я собираюсь вернуться. И когда именно. Сумки снова оказались на полу, кроме моей рабочей, переброшенной через плечо. – Горюша! – позвала я. – Хватит! Сюда иди. Дело есть. Змей выпорхнул из мастерского коридора – осмелевший и отчаянно сияющий. Искрила тёмно-синяя чешуя спины, мерцала тёмно-золотая чешуя брюшка, горели тёмные глазки, а крылья-плавники оставляли в воздухе светящиеся синие следы. Больше положенного слопал, точно. И на здоровье – и всё для дела. – Ищи тайники, Горюш. У отца их всегда было много, и все в неожиданных местах, – объяснила я. – Он создавал отдельные заначки для всего – для дорогих материалов и инструментов, для новых наговоров и любимых сладостей... Для всего. Только на первом этаже точно есть тайников десять, не меньше. Ищи. Добычу делим как обычно. Змей засиял пуще прежнего и юркнул в кухонный коридор. Ему для подпитки нужна сила, которую накапливают драгоценные металлы: огоньки – «быстрая» сила, не откладывается и сразу тратится на те же перелёты; металлы – «долгая» сила, одной проглоченной серебряной монеты Горюше хватало на месяц чудотворчества. А после мы менялись: я ему новую монету, он мне старую, опустевшую. Собственно, именно поэтому Горюша и понадобился старому ремесленнику: глубоководные змеи чуют силу металла за тысячи шагов и ради них прошибают любую защиту. Вернее, сносят. Но Горюша мелкий, и он защиту дырявил. Любую – что чудотворческую, что каменную. Без ущерба для себя. Находка для воров. Сокровище. А мне, да, нужно остальное. Кроме денег, именно в таких тайничках отец хранил свои секреты. Дневники и письма, наработки и заготовки. Силд Шутнар может появиться в любой момент – на то он и ищеец, чтобы не ждать приглашений, а понимать, что пора. Колокольчик снова требовательно звякнул. Я неохотно развернулась, вышла из дома и отправилась к калитке. Надо же, какая настойчивость... Утро пощипывало щёки и пальцы сырой морозной свежестью – дело к зиме. И уж скорее бы. Укутанный в сверкающие снега Серый город выглядел куда приятнее, чем сейчас, когда он исключительно серый. И лишь одно явление раскрашивало его в разные цвета – тени. Это странное чудо не мог объяснить никто, но тени от живых существ здесь яркие и цветные – жёлтые, красные, зелёные, голубые, розовые, оранжевые, синие... Лишь служители храма Небытия щеголяли сугубо чёрными тенями да скрытники вроде меня вели за собой загадочную серую тень. Выйду в город – поди, опять всех окрестных ищейцев соберу... Для них серая тень потаённых замыслов приравнивалась к преступной. Хотя для ремесленника, вынашивающего новый замысел, скрытность в порядке вещей. Интересных и полезных идей не так много, а жить на отчисления с изобретений хотят все. И хорошо жить. Колокольчик опять зазвонил – на сей раз долгим звоном, на весь сад и наверняка дом. Да иду я, иду... Я глубже нырнула в капюшон, спрятала руки в карманах и приблизилась к калитке. Возле которой нетерпеливо приплясывала Очень Большая Женщина. Так мы, островные, между собой называли коренных обитателей материков – Очень Большими, по факту. По работе я их встречала достаточно, и с каждым приходилось вести дела, для солидности взобравшись на табуретку. В лучшем случае они выше нас, урождённых островных, на голову. Незваная гостья оказалась ещё выше – ещё примерно на полголовы. Но, в отличие от массивных материковых, хрупкая и лёгкая, в летах, по-прежнему очень красивая. Полукровка, вероятно, – островная хрупкость и материковый рост. Раскосые болотно-зелёные глаза, крупные губы, прямой нос и короткие чёрные с проседью волосы. Храмовая смотрительница или бывшая ищейка, точно. Улыбка добродушная, но больно взор цепкий. Или даже не бывшая. Зелёный плащ полурасстёгнут, капюшон сброшен. Холодно, а она так и пышет жаром. Ищейцы за работой все такие – горячие. Ими можно прогреть весь город, если разом на улицы выпустить и по следам отправить. Открыв калитку, я с подозрением посмотрела на незнакомку. А она затараторила-запела: – Доброе утро! А я к вам по-соседски! Я из дома напротив! Вышла поутру чаю на балконе выпить – смотрю, защитные искры! Я – Веснара, будем знакомы! А вы – Малёна? Дочка Долгана Духа? Очень, очень рада!.. Силда Веснара продолжала радостно трещать о моём родителе, а я смотрела на неё и понимала: или мы встречались, или я знакома с кем-то, кого внезапная соседка напоминает. Сильно напоминает. Я точно видела прежде или это лицо, или похожее на него. – ...а вы же тут никого не знаете, вы же девчонкой, говорят, уехали! И в городе-то вас с тех пор не видели! На этом моменте я насторожилась. Неужто все соседи сменились? И, кстати говоря, надо бы поздороваться. – Доброе утро, – кашлянув, неловко произнесла я. – Да, вот... только что вернулась. Вот только-только, час назад. Но силда Веснара или не понимала намёков, или сделала вид, что не понимает. – О, здесь столько всего изменилось! – вдохновилась она, похлопала по небольшой сумке и по-свойски добавила: – А я тебе завтрак принесла! И говорила соседка одними восклицаниями, и вся напоминала тот же восклицательный знак – тонкая, звонкая. Чересчур для привыкшей к тишине и одиночеству меня. Хотя на самом деле я общительная – люблю гостей и поговорить. Пора бы вернуться к себе. Это во-первых. Во-вторых, раз она такая глазастая, то, может, видела тех, кто следил за моим домом. А в-третьих, мне нужны заказчики. – Проходите, силда Веснара, – я отступила, открывая калитку. Соседка бодрым зеленоватым вихрем влетела в сад и сразу устремилась к дому. Кстати, о глазастых... – Простите, дома слишком грязно, – я закрыла калитку. – Я действительно только что вернулась, а за домом никто не следил несколько лет. Пойдёмте на веранду. Клюнет или нет? Клюнула. – Никто? – обернувшись, удивилась силда Веснара. – Но я же тебя раз пять видела! Вот как заселилась с год назад – так и видела! Да сбегала ты быстро. И мне недосуг заглянуть было. – А точно меня? – я поравнялась с ней и посмотрела снизу вверх. Соседка попятилась, прищурилась и признала: – Нет, не тебя, но кого-то похожего. Очень похожего и в похожем же плаще. Такие плащи – тёмно-серые, напоминающие ищейские, чуть ниже колена, с объёмным капюшоном, высоким воротником и широкими рукавами на шнуровке – носит полгорода. Этот плащ мне прислали мамины друзья на день рождения три года назад. Наверняка такие ещё в ходу. Или, если похожий, подобные фасоны. – Пойдёмте на веранду, – повторила я и первой пошла по каменной тропе вдоль дома. – Там, конечно, тоже грязновато, но убраться быстрее, чем на кухне. Силда Веснара, замолчав (от удивления?), последовала за мной. Веранду пристроил ещё мой прадед-ремесленник – он любил работать на свежем воздухе, и сделал выход из своей, последней в коридоре мастерской. А прабабушка высадила для красоты дикие кусты вьющейся розы. Которые за несколько лет оплели всю веранду и часть дома, и остановить их захватнические замашки удалось лишь с помощью наговоров и зелий. И только остановить – после обрезки роза быстро наращивала недостающие ветки. Но хотя бы перестала расти. В итоге и пятую мастерскую забросили как слишком тёмную, и веранда для работы не годилась. Но чай мы там пили часто, особенно по вечерам, – мелкая серебристая роза светилась в темноте, от прикосновения выпуская облака пыльцы. И даже сейчас эта устойчивая к холодам колючка позиций не сдавала – гордо зеленела, сплошным ковром покрывая веранду и угол дома до окон четвёртой мастерской, взбираясь до третьего этажа. И цвела – мелкими редкими цветами. А землю вокруг веранды и тропу покрывали ссохшиеся лепестки и бутоны. – Маля, ты же знаешь, что это за растение? – тон соседки неуловимо изменился, став серьёзным. Вот вы какая на самом деле... Я так и подумала, что повышенная восклицательность – это маска. Или часть образа. – Знаю, – я поднялась по ступенькам и с трудом отыскала в буйной растительности дверную ручку. – Этот сорт особенно хорошо растёт там, где много силы Небытия. Где много силы смерти. В моей семье её исстари много – по женской линии все служили Небытию. – И что в тебе не так, если ты выбрала ремесло? – силда Веснара улыбнулась. Я толкнула внутрь – разумеется, тоже открытую – дверь, раздвинула колючие розовые плети и сухо сказала: – Со мной всё в порядке. Наследственность – это не правило, то есть я – не исключение. Так я иногда успокаивала саму себя, потому что в моём положении смотрительство – спасение. С моей устойчивостью к силе Небытия меня бы сразу младшим смотрителем взяли – на хорошее довольствие, под надёжную защиту. Но я слишком боялась кончить как бабушка и мама – в конце концов сила Небытия сводила с ума даже самых стойких. Нет, спасибо. Выкручусь. И умру в своё время и в здравом уме. Я нырнула на веранду, где, конечно же, было сумрачно, холодно, пыльно и грязно. Зато без паутины – она не любила холод. Соседка появилась следом и сразу же, с прежней восклицательностью, зашептала наговоры уборки – и пыль с грязью потекли к ней ручьями сначала с плетёного стола и кресел, потом из очага и со шкафчиков. А я открыла шкаф, достала чайник, сдула пыль с двери и скрылась в доме – нужны огоньки силы и вода. В пятой мастерской, которая давно стала кладовкой, сразу же предательски зачесались руки и внутри всё заныло. Всего-то три дня не работала, пока изучала отцовские бумаги и собирала вещи для переезда, а уже соскучилась... Уже хотелось сунуть нос во все шкафы и сундуки, подсчитать имущество – и творить, творить, творить... Но пока – нет. Пока – отделаться от соседки, привести в порядок кухню, ванную и спальню. И обязательно, в ближайшее же время, сходить в Управу и вступить в наследство. Во избежание. Тот самый пра-, который выкупил дом, был жутко плодовитым. Дальних родственников, рассеянных по островам и материкам, у меня навалом. Да, по завещанию предка дом наследуется старшим ребёнком старшего ребёнка, то бишь мной, но родственники – они, когда дело касается имущества, такие родственники... Я быстро пересекла мастерскую, вышла в коридор и направилась в ванную. Из второй мастерской высунулся Горюша и довольно пискнул: явно вскрыл не один тайник. – Горюш, тащи всё на кухню, – попросила я. – Потом разберём. А пока не показывайся. Перенеси мои сумки на кухню, закрой её... и сам там закройся, когда закончишь. Змей синей молнией метнулся за сумками. А я набрала полный чайник воды, помыла руки, наговором выманила из кладовки стайку огоньков и вернулась на веранду. Уже чистую, тёплую и наполненную запахами – яичницы с зеленью, разложенной по тарелкам, сырных булочек. А силда Веснара, стоя в дверном проёме, что-то нашёптывала. И роза – злобная и упрямая колючая зараза, которая никого не слушалась, – медленно и неохотно расползалась, освобождая проём и тоже чистые окна в пол. Веранду заполнил свет холодного серого утра. А мне сразу всё стало ясно. Я молча загнала огоньки в очаг, повесила на крючок чайник и спустя минуту, когда он закипел, принесла к столу. Разлила кипяток по высоким кружкам, наполненным душистой травой, и оставила чайник на столе. Расстегнула плащ, скинула с головы капюшон, вытянула из-под воротника короткую пушистую косу и села в плетёное кресло, устроив сумку на коленях. Там документы и отцовский сундук – помимо прочего. Соседка закрыла дверь, повернулась, сняла плащ и улыбнулась: – Нет смысла таиться, Маля, да я и не собиралась, – она подтянула левый рукав тёмно-зелёного платья, показывая метки – угольно-чёрные браслеты среднего смотрителя храма Небытия, обхватывающие сухощавое запястье. – Так, поиграла немного на публику – не я одна люблю следить с балкона за соседями, а в храме совсем недавно. Ещё не успела пропитаться Небытием так, чтобы распугивать своим присутствием всё живое. Не хочу, чтобы соседи знали, кто я, а тебя не обмануть. Ты хорошо нас знаешь. Кремен передаёт тебе привет и поздравления с возвращением. Я тихо выдохнула. Силд Кремен – старший смотритель того храма, где служили и бабушка, и мама. Где мы свои. Где я – тоже своя. Смотрители Небытия друг другу братья и сёстры, и их дети – по умолчанию общие дети. И заботиться о нас будут всегда. Могла бы догадаться. Смотрители же следят не только за храмом. – Быстро вы узнали... – я взяла вилку. – Кто донёс? – Помощники, – силда Веснара села за стол. – Маля, ты дочь нашей любимой сестры. Мы не упускали тебя из виду ни на минуту. Если силда не успела пропитаться Небытием, то в храме она лет пять, и маму не застала. Но, конечно, наслышана. Я взялась за яичницу – медленно, хотя уходила из съёмного дома без завтрака, и задумчиво. Дело даже не в том, что они быстро узнали, а в том, как быстро поспешили меня навестить. Слишком быстро. Я думала, вернусь домой, обустроюсь и сама в храм схожу – поблагодарить за всё, пообщаться, узнать новости... – Силда Веснара, что-то случилось? – осторожно спросила я, когда яичница закончилась, и отодвинула тарелку. – Спасибо, очень вкусно. – На здоровье, Маля, – и она наговором вытянула из кружки заварку, размешала чай. – Случилось. Во-первых, дом уже год как обитаем. Его не просто навещают. Здесь кто-то живёт. Кто-то, очень похожий издали на тебя, но, конечно, не ты. Тебя здесь не было двадцать лет. – Да, – я кивнула. – Подведённые водяные жилы, прочищенные трубы, запас еды, живые цветы, насыщенный кристалл силы, свежие наговоры... Но поисковый наговор никого живого не нашёл. И паутина затягивала весь первый этаж, и дом внизу непрогретый. – Только внизу, а выше ты не проверяла, так? – прозорливо заметила силда Веснара. – А кроме того, дом древний. Он полон тайников, закрытых от любой силы, – недаром же здесь выросло не одно поколение смотрителей храма Небытия, да и ремесленников хватало. И живёт здесь либо твой родственник, который не умеет пользоваться амулетом и поднимать защиту, либо чужак. И год – это самое малое. Вероятно, защиту перед отъездом снял сам Долган, чтобы впустить в дом кого-то своего, а амулет-ключ ему не оставил. Но лишь год назад мы заметили приходящего чужака, проверили наличие родовой защиты и установили за домом наблюдение. – А во-вторых? – я тоже взяла кружку и ложкой с наговором собрала заварку. – Твой отец рассчитался не со всеми долгами, – прямо сказала соседка. – Городская Управа давно мечтает заполучить ваш дом. Там полагают неправильным, что он, столь большой, принадлежит одной маленькой семье. И неважно, Маля, что он всегда полнился учениками и подмастерьями, что твои старшие родичи помогали малоимущим семьям, обездоленным, сиротам и потеряшкам – давали крышу над головой, кормили, отогревали, учили и помогали освоить ремесло. Неважно. Важно, что вы – маленькая семья. А сейчас ты вообще одна. Когда твой отец погряз в долгах, Управа выкупила часть его обязательств и сделала всё, чтобы никому не позволить оплатить долг. Но знаем об этом только мы.