Глава 1 · Рынок рабов

Солома колет щёку. Я не открываю глаза. Потому что, если не открывать — можно представить, что это сон. Сейчас зазвонит будильник, я встану, пойду на кухню, и мама будет сидеть за столом с чашкой чая, как будто ничего не случилось. Как будто я не…

— Шевелись, человечка.

Меня бьют носком сапога в бок. Я вдыхаю запах гнилой соломы, пота и дешёвых духов. Открываю глаза.

Надо мной стоит эльф. Толстый, с заплывшими жиром глазами, в грязной мантии. Острые уши торчат из-под капюшона, как у летучей мыши. В кино они красивые. Этот — нет.

— Вставай. Осмотр через час. Хозяева хотят свежий товар.

Я сажусь. Мир плывёт. Я в клетке. Деревянной, размером с мою бывшую ванную. В углу жмутся две женщины. Старуха с седыми космами и девочка лет четырнадцати. У девочки пустые глаза, как у куклы.

— Где я? — голос хриплый, будто я не пила три дня.

— Сильванелль. Рынок рабов, — отвечает старуха. — Добро пожаловать в столицу эльфийской провинции.

Рабов. Я смотрю на свои руки. В правой — поварёшка. В левой — кухонный нож. Откуда они взялись? Ах да, я схватила их, когда проваливалась. Машинально. Спрятать. Я сую нож за пояс, под рубаху. Поварёшку — под солому.

— Умно, — кивает старуха. — Только они всё равно обыщут.

— Это не может быть реально, — говорю я. — Это… это галлюцинация.

— Скажешь это своему клейму, когда его поставят.

— Клейму?

— Магическому. Чтобы не сбежала. Чтобы хозяин мог делать с тобой что захочет. Особенно если для утех.

Утехи. Слово как пощёчина. Я читала такое в книгах. В плохих книгах, которые не стоит открывать перед сном.

— Меня зовут Марлина, — говорю я, потому что надо за что-то зацепиться. — А вас?

— Ильма. А это Элли. — Она кивает на девочку. Та не поднимает головы. — Элли два года здесь. Ни с кем не говорит.

Я хочу спросить ещё, но в проходе между клетками слышны шаги. Несколько эльфов в белых мантиях. Впереди — тот, толстый. А за ним — высокий, с платиновыми волосами и глазами цвета льда. Красивый, как статуя. И такой же живой.

Ильма вжимается в угол и шепчет: «Лорд Сильванель».

Он останавливается перед моей клеткой. Смотрит на старуху, на девочку, потом на меня. Я чувствую его взгляд как лезвие.

— Эта новая? — спрашивает он. Голос — как замёрзшая река.

— Да, господин. Сегодня ночью из портала вышвырнуло. Лет двадцать три — двадцать пять. Здоровая.

Сильванель подходит ближе. Я не двигаюсь. Он хватает меня за подбородок, поворачивает лицо к свету. Пальцы холодные и сухие.

— Веснушки, — говорит он с отвращением. — Кожа грубая. Не аристократка.

— Зато дёшево, господин. Три золотых.

— Я возьму её. Для утех сойдет. Прошлая сломалась. — Он отпускает моё лицо и вытирает пальцы о платок. — Поставьте клеймо сегодня же и приведите в порядок. К вечеру она должна быть в моей спальне.

Он уходит. Я смотрю ему в спину и чувствую, как внутри поднимается что-то тяжёлое. Сломалась. Прошлая рабыня сломалась. А он просто выбросил её.

— Не смотри так, — шепчет Ильма. — Они чуют непокорных. Будешь злиться — поставят усиленное клеймо.

— Я не буду чьей-то вещью, — говорю я. Голос звучит твёрже, чем я себя чувствую.

Ильма горько усмехается: «Я тоже не собиралась».

— А почему вы здесь? Как долго?

— Пять лет, — Ильма усмехнулась, обнажив щербатые зубы. — Меня взяли старухой, думали, буду работать в прачечной. А я сбежала. Поймали. В наказание поставили клеймо и продали дешевле. Теперь меня никто не покупает, слишком старая. Так и гнию в клетке.

Через час приходят двое. В кожаных фартуках, пахнут кровью и железом. Они вытаскивают меня из клетки, заламывают руки, тащат в палатку. Там каменный стол с ремнями.

— Левую давай, — командует один.

Я пытаюсь вырваться. Бесполезно. Они сильнее. Меня прижимают к столу, застёгивают ремень на запястье. Второй эльф достаёт раскалённый прут. На конце — руна в виде перевёрнутой капли.

— Не дёргайся. Если метка поплывёт — повторим.

Я зажмуриваюсь. Металл касается кожи. Боль такая, что я не могу закричать — только открываю рот в беззвучном крике. Пахнет горелой плотью. В глазах темнеет. Я чувствую, как что-то вплавляется в кости, как чужая воля въедается в мозг. Она шепчет: подчиняйся. Слушайся. Будь послушной.

— Готово.

Ремень расстёгивают. Я лежу на столе, глядя в брезентовый потолок. Левая рука горит. На запястье светится серебристый знак. Мерзкий, чужой.

— Через час заживёт. Тогда и проверим.

Эльфы уходят. Я сижу, сжимая запястье здоровой рукой. На поясе, под рубахой, всё ещё лежит нож. Они его не нашли. Или им было всё равно.

Я смотрю на вход в палатку. Там, снаружи, — клетки, стража, эльфы. А впереди — спальня лорда Сильванеля. Я не дура. Я знаю, что значит «для утех».

Нож под рубахой холодит кожу. Поварёшка осталась под соломой. Глупая, ненужная вещь в этом мире. Но я всё равно жалею о ней. Потому что это единственное, что осталось от моей кухни. От дома. От мамы.

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох.

Потом я их открываю и смотрю в угол палатки. Там, за грудой тряпья, что-то блеснуло. Я прищуриваюсь — нет, показалось. Просто старая пряжка. Не люк, не выход. Никакой надежды.

— Выходи, человечка, — слышу я голос жирного эльфа. — Лорд ждёт.

Заходят два стражника и хватают меня за плечи. Я не сопротивляюсь.

Пока.