Глава 16 · Холодная оттепель
После того как Дарион обнаружил пустую бутылку из‑под зелья и объяснил мне, что со мной происходит, он словно растворился. Не то чтобы исчез — я слышала его шаги наверху, видела, как он иногда спускается к бочке с водой, когда думает, что я сплю, — но он перестал со мной разговаривать. Совсем. Я пробовала заговаривать первой, но он отвечал односложно, не глядя в мою сторону, или просто уходил. В какой‑то момент я не выдержала, схватила его немытую кружку, которая уже который день стояла на столе, и со всей силы швырнула её в стену. Звук был резкий, черепки разлетелись по всему полу, и я даже немного испугалась собственной злости, но вместе с этим грохотом будто прорвало что‑то во мне — стало легче дышать. Палец я порезала об осколок, лизнула кровь, привкус железа напомнил почему‑то пересоленный суп. Идиотский рефлекс, наверное, но это хоть немного отвлекло от того, что он наверняка слышал этот грохот и даже не поинтересовался, в чём дело.
Я перестала ждать, что он заговорит первым, и занялась бытовыми мелочами — перебрала травы на полках, подмела в кладовой, пересчитала банки с крупами. Дрова подходили к концу, и я подумала, что придётся просить его сходить в лес, но не решалась напомнить о себе, боялась снова наткнуться на глухое молчание. Вечерами я сидела у остывающего очага, укутавшись в тёплый плащ, и смотрела на огонь, хотя огня чаще всего уже не было — одни угли, едва тлеющие красными точками. В такие минуты я вспоминала почему‑то Москву, свою маленькую кухню, мамины звёзды на балконе. Она умела находить Сириус, его ещё называют «собачьей звездой», и смеялась, что мы с ней как два пса смотрим на небо в надежде увидеть чудеса. Здесь, в этом мире, звёзды были другими, чужими, и это одиночество среди незнакомого неба почему‑то жалило сильнее, чем его нежелание смотреть в мою сторону.
Однажды утром я проснулась от того, что замёрзла — плащ сполз на пол, дрова в печи давно прогорели. Я спустилась на кухню, уже готовая ругаться на себя за то, что вовремя не запаслись, и увидела у двери три аккуратно сложенных полена. Свежих, с ободранной корой, они пахли сосной и холодом, и когда я дотронулась до одного из них, почувствовала, что оно ещё тёплое — значит, он принёс их незадолго до моего пробуждения. Я присела на корточки, обхватила руками это полено и неожиданно для себя разревелась — не от обиды, нет, скорее от какого‑то глупого, беспомощного умиления, от того, что он не сказал ничего, не оставил записки, но принёс дрова и даже не стал будить, чтобы похвастаться или сделать мне приятно. Я сидела так несколько минут, потом утёрла лицо рукавом, разожгла огонь и сварила самый обычный суп, без всяких трав и мёда.
В сумерках он спустился, молча сел напротив и взял свою миску. Я смотрела на него украдкой — щетина отросла, под глазами залегли тени, он выглядел так, будто спал ещё хуже, чем я.
— Спасибо за дрова, — сказала я, а он пожал плечами, и мы некоторое время ели молча. Потом я добавила, — суп сегодня не очень, пересолен, наверное, — и он поднял на меня взгляд — первый раз за всё это время.
— Три дня ещё не прошло, — произнёс он негромко, и я поняла, что он помнит, помнит и считает.
— Я и не жду ничего, — ответила я как можно беспечнее. — Просто ем.
— Пересолен, — согласился он, и в его голосе не было раздражения, скорее усталость.
Я хотела рассказать ему про звёзды, про маму, про странное чувство, когда вокруг всё чужое, даже небо, но слова застряли где-то в горле, и я только сказала:
— Знаешь, дома мама показывала мне Сириус, собачью звезду. А здесь я вообще ничего не узнаю.
Он помолчал, потом негромко ответил.
— Когда всё пройдёт, могу показать тебе местные созвездия.
Это прозвучало так, будто он предлагал что-то большее, чем просто астрономическую экскурсию, но я не решилась уточнять, а только кивнула.
Позже, когда я уже лежала в своей каморке, укутавшись в тёплый плащ, я слышала, как внизу иногда скрипят половицы — он тоже не спал. Но теперь тишина не давила, потому что я знала: он где-то рядом, и даже если он не заговаривает первым, это не значит, что ему безразлично.