Глава 30 · Попытка починить

Я не люблю такие места.

Кабинеты, где всё нарочно устроено так, чтобы человек расслабился, но не до конца. Бежевые стены. Две одинаковые лампы с мягким светом. Низкий столик с салфетками. Стулья не слишком удобные и не слишком неудобные — как будто рассчитанные ровно на то, чтобы ты сидел и не забывал: пришёл сюда не жить, а работать — выворачивать душу.

На стене — абстракция в серо-голубых тонах. На подоконнике — толстый фикус в белом горшке. И кружка с карандашами. Зачем семейному психологу карандаши, я не знаю. Может, чтобы люди, которым нечего сказать, крутили их в руках и не смотрели друг другу в глаза.

Я как раз сегодня такая.

Сижу на краю кресла, сцепив пальцы, и чувствую, как влажнеют ладони. Андрей рядом, в другом кресле. Прямой, собранный, как на совещании. Даже здесь умудряется сидеть с таким лицом, будто сейчас ему предложат подписать договор на поставку фурнитуры.

Смешно. Мы и правда пришли сюда как на деловую встречу.

Семейный психолог, назначенный опекой — женщина лет сорока пяти, спокойная, аккуратно одетая, без улыбки и без показной мягкости. Это мне в ней нравится. Она не пытается получить, завоевать расположение. Просто смотрит то на меня, то на Андрея и даёт нам прочувствовать атмосферу, пожить в ней чуть дольше, чем мне комфортно.

— Итак, — наконец говорит она. — Вы откладывали эту встречу давно. Почему всё-таки пришли сейчас?

Я открываю рот, но Андрей опережает.

— Потому что обстоятельства изменились.

У него даже здесь формулировки как из деловых переговоров.

Психолог чуть наклоняет голову.

— Какие именно?

— Нам дали последнее предупреждение органы опеки, — отвечает он. — Ситуация стала критической.

— А до этого не была критической?

Я боковым зрением вижу, как у Андрея напрягается челюсть.

— Была, — говорю я. — И мы честно хотели прийти. Но определённые дела не отпускали.

— Приоритеты изменились?

Это вопрос без нажима, но у меня почему-то сразу начинает першить в горле, а воздуха будто не хватает.

— Да, — отвечаю я. — Видимо, да.

Психолог кивает.

— Хорошо. Тогда я задам вам очень простой вопрос. Когда вы в последний раз были не просто рядом, а вместе, как муж и жена?

Я почти смеюсь. Я ожидала разбора наших отношений, что мы будем обсуждать наши проблемы…

Вместе. Что это вообще такое? Я уже и забыла. И, как назло, на ум ничего не идёт. Что значит вместе? Не в одной машине. Не на одной кухне. Не в одной спальне спина к спине. А вместе. Оказывается, действительно давно…

Андрей говорит первым:

— Это странный вопрос.

— Почему?

— Потому что мы и так вместе. У нас общий дом, дети, быт, обязательства.

Психолог смотрит на него спокойно.

— Это всё я знаю. Но это не ответ на мой вопрос.

Он замолкает.

Я опускаю взгляд на свои руки. На безымянном пальце тонкое кольцо. Раньше я его почти не чувствовала. Теперь иногда хочется снять. Просто потому, что оно будто напоминает о каком-то браке, который был у других людей с другой семьёй, проблемами и взаимоотношениями.

— Я не помню, — поворачиваюсь к мужу. — совсем не помню время, когда мы были вместе. Словно это было не с нами.

Напряжённая тишина, а психолог не торопится меня спасать.

— А вы? — спрашивает она у Андрея.

Он отводит взгляд в сторону окна.

— Не знаю. И вообще, я удивлён, что ты так легко обесцениваешь нашу совместную жизнь.

— Совсем никаких идей? — Женщина буравит мужа взглядом.

— Ну почему. Знаю. Просто не понимаю, как это сейчас поможет.

Меня эта фраза почему-то мгновенно выводит из себя.

— Конечно, — говорю я. — У тебя всё, что не даёт немедленного результата, сразу бесполезно.

Андрей поворачивается ко мне.

— Эля, давай без этого.

— Без чего? Без правды?

— Без театра.

Я чувствую, как во мне что-то закипает. Вот он, наш старый добрый способ разговаривать: едва только касается живого — сразу атака, защита, атака. Язвительные фразы и сарказм — наше всё.

— Театр — это у тебя, Андрей. Когда нужно изображать хорошего мужа на людях, заботливого отца, серьёзного человека, который «всё держит под контролем».

— Я и держу.

— Правда? — я поворачиваюсь к психологу. — Простите, можно я отвечу на ваш вопрос честно? В последний раз я чувствовала, что мы вместе, наверное, несколько лет назад. До того, как всё вокруг стало важнее семьи. Работа, фабрика, сделки, поставщики, мама его драгоценная, только не я. Не дети. Не мы. Мы в приоритет никогда не попадаем. На встречи со мной можно опоздать, часа на два, а то и на три. На домашние дела можно забить, ведь ему не нужно, но нужно мне. А раз нужно мне — значит, и решай сама. Деньги же есть!

Андрей медленно выдыхает через нос.

— Ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно.

— То есть это я один виноват?

— Я этого не говорила.

— Зато ты это очень любишь подразумевать.

Психолог вмешивается впервые с того момента, как начался этот обмен ударами.

— Давайте попробуем не обвинять, а говорить о собственных ощущениях.

— Я и говорю, — отвечаю я, не отрывая взгляда от Андрея. — Я ощущаю себя одинокой очень давно.

Он усмехается — коротко, неверяще.

— Одинокой?

— Да, одинокой! Представь себе! Когда я ночами не сплю с ребёнком, а ты отворачиваешься к стенке — я одинокая. Когда ты уходишь утром, потому что у тебя встреча, а у меня четверо детей, больная няня и сорванный день — я одинокая. Когда нашу дочь забирают в полицию, а я уже не знаю, за что хвататься первой, — я одинокая.

— А я, значит, в санатории всё это время был? — его голос становится ниже. — Это ты так видишь?

— Я вижу только то, что ты всегда где-то вне семьи. Даже когда дома.

— Потому что дома невозможно находиться!

Слова вылетают так резко, что я на секунду просто замолкаю. Кажется, Андрей сам не ожидал, что скажет это вслух.

Психолог не двигается. Только переводит взгляд с него на меня и обратно.

— Почему невозможно? — спрашивает она спокойно.

Он сначала молчит. Потом проводит ладонью по лицу, будто хочет стереть с него усталость.

— Потому что я прихожу домой и сразу становлюсь виноватым. Чего не коснись — везде упрёк. Что ребёнок плачет — виноват. Что Полина хамит — виноват. Что Элина не спит, что у неё срывается работа, что мать лезет, что денег не хватает, что дети нервные — всё это почему-то всегда в итоге про меня.

— Потому что ты исчезаешь! — не выдерживаю я. — Ты уходишь в работу, как в нору, и сидишь там, пока здесь всё не взорвётся!

— А куда мне ещё уходить? — он резко поворачивается ко мне. — Куда, Эль? Домой? В этот бесконечный шум, претензии и взгляд, от которого хочется сразу развернуться и уехать обратно? Ты думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь? Как на человека, который всё испортил одним своим существованием.

У меня обжигает щёки.

— Потому что ты не рядом!

— А ты рядом? — почти срывается он. — Ты сама давно не рядом! Ты либо уставшая, либо злая, либо плачешь, либо разговариваешь со мной через губу, будто я уже заранее во всём виноват! Ты хочешь, чтобы я был мягким, нежным, понимающим, но при этом я должен тянуть бизнес, который сыпется, тащить долги, мать, детей и ещё угадывать, в каком ты сегодня состоянии, чтобы случайно не сказать не то слово!

Я смотрю на него и не узнаю́.

Всё это где-то давно уже жило между нами. Просто не было сказано таким голосом и словами через рот. Не было выдрано наружу.

— Я не прошу угадывать, — говорю я уже тише. — Я прошу быть рядом.

— А я рядом! — он вдруг подаётся вперёд. — Я, чёрт возьми, всё это время рядом! Просто рядом не так, как тебе хочется! Я зарабатываю, решаю, вытягиваю, закрываю! Я, как могу, держу всё это на себе!

— Всё это, это что? — я уже почти шепчу. — Или только то, что удобно держать руками?

Он резко встаёт.

Так резко, что я вздрагиваю.

Кресло чуть отъезжает назад. Психолог поднимает на него взгляд, но ничего не говорит.

Андрей смотрит куда-то поверх нас, в стену, в окно, в воздух — куда угодно, только не на меня.

— Я не могу больше это слушать, — говорит он глухо. — Опять одно и то же. Как будто я здесь единственный урод, который всё разрушил.

— Андрей, вас никто не считает уродом, — спокойно произносит психолог. — Сядьте, пожалуйста.

Он коротко, зло усмехается.

— Нет. Если это всё, чтобы я в очередной раз выслушал, какой я плохой муж, то спасибо. Я это и дома прекрасно слышу.

— Никто не говорит, что вы плохой муж, — отвечает она.

— Да? А я именно это и слышу. Каждый день.

Он хватает с подлокотника куртку.

Всё во мне будто замерло от этого внезапного срыва.

— Андрей, — снова говорит психолог. — Побег из разговора не решит проблему.

Но он уже вылетает из кабинета прочь, громко хлопнув дверью, отчего я снова подскакиваю.

В кабинете остаёмся я, психолог, фикус, карандаши в кружке и мой стыд за несдержанные эмоции мужа. За себя. За всё это жалкое безобразие, которое называется нашей семейной жизнью.

Я не замечаю, как начинаю плакать. Сначала просто щиплет глаза, потом по щекам вдруг текут горячие слёзы, и я никак не могу это остановить. Даже злости на себя нет. Только неотъемлемая накопленная усталость.

Психолог подаёт мне салфетки.

— Спасибо, — говорю я хрипло.

Мы молчим некоторое время. Она не торопится говорить утешительные банальности, и я за это ей благодарна.

Потом она спрашивает:

— Скажите, вы правда считаете мужа своим врагом?

Я смотрю на неё сквозь влажную пелену.

— Нет.

— А ведёте себя так, будто да. Каждое слово направлено на то, чтобы добить его.

Я медленно вытираю лицо.

— Я не знаю, как ещё.

— Верю. Часто люди оказываются в точке, когда то, что работало раньше, уже не работает, а по-новому ещё не умеют. — Она складывает руки на коленях. — Но то, что я сейчас увидела, не похоже на равнодушие.

Я коротко смеюсь сквозь слёзы.

— А на что похоже? На катастрофу?

— На двух очень уставших людей, которые разучились говорить о своих чувствах.

Эта фраза почему-то сразу попадает куда-то глубоко.

— Он постоянно уходит, — шепчу я.

— Да. Потому что, судя по всему, не умеет оставаться в контакте, когда ему страшно и больно.

Я моргаю.

Это не то, что говорит Марк.

Марк обычно говорит иначе. Что мужчина выбирает удобство. Что бегство — это тоже выбор. Что если женщина долго остаётся недолюбленной, значит, рядом с ней не тот человек.

А здесь… здесь вдруг всё менее удобно и более болезненно.

— Вы хотите сказать, что он неравнодушен? — спрашиваю я.

— Равнодушные мужчины так не срываются.

Я опускаю взгляд.

— Тогда почему он всё время делает мне так больно?

Психолог отвечает не сразу.

— Потому что больно, скорее всего, и ему тоже.

Я мну мокрую салфетку в пальцах, пытаясь принять слова сидящей напротив женщины.

— И что с этим делать?

— Для начала перестать мериться, кому хуже. У вас не соревнование. — Спокойный голос, без сюсюканья, вкрадчиво доносит до моего сознания информацию. — Вы не в конкурсе на самое мощные страдания, Элина. Ни вы, ни он. Пока каждый из вас доказывает, что именно его рана глубже, семья будет разваливаться дальше.

Мне хочется спорить. Защищаться. Сказать, что она не жила в моей шкуре, не качала по ночам Егора, не срывалась на детей, не глотала обиду, пока муж уходил «решать важные вопросы». Но вместо этого я вдруг вспоминаю Андрея минуту назад — чужого, яростного, почти растерянного. И впервые за долгое время думаю не о том, как сильно мне плохо рядом с ним, а о том, как, возможно, плохо ему рядом со мной.

От этой мысли не становится легче. И снова непрошенные слёзы застилают глаза. Но что-то в этой мысли есть.

— А если уже поздно? — спрашиваю я.

Психолог смотрит на меня прямо.

— Поздно будет, когда вам обоим станет всё равно. Пока вам больно — ещё не поздно.

Я сижу и слушаю, как в коридоре кто-то проходит мимо кабинета. Скрипит дверь, чьи-то шаги, приглушённый голос администратора. Обычная жизнь. А у меня внутри будто сдвигается какая-то плита, под которой давно всё гнило.

— Это не очень похоже на то, что мне обычно говорят, — признаю́сь я.

Она слегка приподнимает брови.

— А что вам обычно говорят и кто?

Я запинаюсь. Слишком личное, стыдное. Но потом всё-таки отвечаю:

— Что я имею право выбрать себя. — Про Марка умалчиваю.

— Это правда, — спокойно говорит она. — Только вопрос в том, от чего именно вы отказываетесь, выбирая себя. От насилия? От унижения? От опасности? Или от живого, сложного, тяжёлого брака, в котором два человека запутались и устали?

Я молчу.

— Это разные вещи, — добавляет она. — Сейчас вам как никогда нужно взглянуть на всю историю со стороны взрослого, здраво рассуждающего. Что делает человек, когда устал? Отдыхает. Не взваливает на себя всю ответственность мира, за себя и за того парня. Что происходит с людьми, если у них есть друг к другу вопросы? Разговаривают. Не обвиняют, не защищаются. Говорят о своих чувствах, недодумывая за другого человека.

Потому что Марк никогда не разделяет. У него всё звучит яснее, проще, удобнее. Словно есть я — жертва усталости и недолюбленности, и есть выход — шаг в сторону от боли. А здесь боль не отменяется шагом в сторону. Здесь она просто является на свет, чтобы можно было рассмотреть её со всех сторон.

— Мне нужно подумать, — говорю я наконец.

— Да, — кивает она. — Только не о том, кто прав. А о том, хотите ли вы с мужем ещё что-то строить. Не спасать из чувства долга, не чинить ради детей, не изображать ради приличия. А строить. Если да — тогда работать придётся обоим.

Я встаю медленно, чувствуя ватные ноги.

— Спасибо.

— За что?

Я смотрю на неё.

— За то, что не сделали из него чудовище.

Она чуть улыбается — впервые за весь сеанс.

— И из вас тоже.

Когда я выхожу на улицу, Андрей сидит в машине. Руки на руле, лоб упёрт в ладони, взгляд в пол. Куртка рядом. У него вид человека, который сам не очень понимает, что именно сейчас сделал.

Он поднимает голову, когда слышит шаги.

Мы смотрим друг на друга несколько секунд.

— Всё? — спрашивает он.

— Да.

Он встаёт.

— Поехали?

Я киваю. Этот сеанс не принёс мне боли или облегчения. Скорее и то и то сразу. А ещё уйму вопросов.