Глава 12

Замятин первым врывается в детскую. Я за ним. Сердце колотится так, будто я пробежала сто кругов по полосе препятствий. Мне жутко страшно. Давид быстро анализирует ситуацию, осмотрев помещение и проверив каждый угол. А я поражаюсь тому, что вижу. Мама держит на руках Киру, обе выглядят виноватыми. На полу книжный шкаф. Заметив меня, дочка тут же отлипает от бабушки и несется в мою сторону.

Подхватив малышку, сильно-сильно прижимаю к себе.

— Простите нас, мы пытались поставить назад книжку, поспорили и в итоге завалили шкаф. Даже не знаю, как это вышло.

— Хорошо, что никто не пострадал, — комментирует ситуацию Замятин.

— Мама, бабушка не хотела, как я посила! — начинает ныть Кира, а я счастлива, что здесь нет чужих и никто не пытался снова выкрасть моего ребенка. И как дура смеюсь, прижимая дочку к себе.

Давид крайне профессиональным жестом открывает окно, смотрит вниз. После звонит помощнику, бегло просматривает камеры. И, только проведя все необходимые процедуры, убирает оружие.

— Все в порядке? — Синие глаза начбеза скользят по моим разметавшимся волосам, по скулам, щекам и губам. После встречаются с моими глазами, становясь еще ярче.

Молча кивнув, глажу дочку по голове.

— Все вместе спускаемся вниз, — командует он, озвучивая наши дальнейшие действия.

Целую ребенка в щеку и повинуюсь Давиду. Мама тоже не спорит.

Располагаемся за кухонным столом и приступаем к завтраку. Не могу унять сердце, до сих пор очень сильно взволнована. Подобные вещи не проходят бесследно. Меня аж трясет.

Начбез не садится. Стоит рядом с нами. Сейчас он совсем другой: сильный, железный, правильный. Абсолютно не похож на того мужчину, что раздавал мне советы, как вести себя с собственным мужем. В данный момент он на работе.

Постепенно все возвращается на круги своя: мама кормит Киру, я мою тарелки, разливаю чай и молоко. А у Замятина звонит телефон. Замечаю, что, проведя пальцем по экрану и приложив трубку к уху, Давид почему-то вглядывается в мое лицо.

— Богдан Сергеевич. — Строго и четко передает мне мобильный.

Мой муж набрал начбеза, потому что я даже не пыталась найти свой телефон. Внутри все спрессовывается, перекатывается и наливается страшной тяжестью. Я рада и боюсь одновременно.

— Да!

— Наш склад сгорел, Эва. Я вынужден был уехать. К сожалению, не было времени предупредить тебя.

— А сейчас ты где? — с трудом выдавливаю из себя слова.

— После того, как пожар потушили, для дальнейших разбирательств мне необходимо было обратиться в местный орган госпожнадзора. Надеюсь, они установят причину возгорания.

— И ты до сих пор там?

— Естественно. Это не быстро.

И все было бы неплохо, если бы я не слышала в трубке то, что происходит на фоне. Вначале звук, очень напоминающий грохот колесиков каталки по плитке. Потом звон металла, а дальше как будто сирена, но очень вдалеке и не идет ни в какое сравнение с тем, что совсем рядом кто-то кого-то громко называет доктором, интересуясь, когда у того закончится смена.

А еще четкий звук стабильного сердцебиения на кардиомониторе.

Сердце ухает вниз. Внутри все обрывается. Медленно закрываю глаза.

Еще и начбез следит за мной как приклеенный. Почему-то не могу устроить истерику при нем. Словно мне важно его мнение.

— Это не шутки, — старается говорить тише муж, сейчас он, очевидно, прикрывает трубку ладонью, уходя от посторонних шумов, — кругом бюрократия, сейчас они оформят справку, протокол осмотра места происшествия, акт о пожаре, которым устанавливается причина возгорания, и я приеду к вам, мои девочки.

Даже ответить не могу. Просто отключаю звонок и передаю трубку Замятину. Теперь, после того, что я услышала, осознав, что Богдан опять соврал, я уже не хочу ничего выяснять. Я горю желанием засунуть голову в песок и пробыть в таком положении целую вечность.

Он у нее в больнице. Потушил пожар и помчался к ней.

Неспешно поворачиваюсь и, на автомате поцеловав дочку в макушку, металлическим голосом прошу мать присмотреть за Кирой. Хорошо, что они смотрят мультик на телефоне и обе не обращают на меня внимания.

Не знаю, куда себя деть, сую ноги в брошенные у входа кеды и как есть выхожу на улицу. Прихватив ключи, закрываю дверь на все замки, как будто ушла на неделю. На крыльце кусаю кулак, стараясь выть без звука.

Спустя какое-то время за спиной слышится громкий стук.

— Я сейчас вернусь.

— Идите обратно в дом! Замерзнете и заболеете! — слышу требовательный голос начбеза.

Почему-то так и думала, что это он.

— Займитесь своей работой и оставьте меня в покое.

— Вы и есть моя работа, Эвелина Евгеньевна, и вы должны быть у меня на глазах.

Притулившись к наружной стене и продрогнув до мозга костей, жалею себя. Но начбезу плевать на мои попытки уединения. Он не уходит, а наоборот, вырывается в мое личное пространство. Заслоняет собой улицу, ставя одну руку на пояс, другую — на стену возле моего лица.

На глаза попадается его обручальное кольцо.

— Снова будете прикрывать его и Веру? Он звонил из больницы, он сейчас с ней, — равнодушно ловлю его пристальный взгляд.

— У Веры черепно-мозговая травма. Угомонитесь, Эвелина Евгеньевна, прямо сейчас вам точно никто не изменяет.

— Сейчас? О как! А до этого, значит, было? Вы просто не понимаете меня. У вас, вне всякого сомнения, счастливая семья, и вы понятия не имеете, каково это — испытывать постоянную боль внутри.

Сдвинувшись с места, Замятин рукой показывает мне на вход в дом. Упершись рогом, продолжаю стоять. У него своя жизнь, у меня — своя. Вообще странно, что мы общаемся на все эти не имеющие отношения к охране меня и дочки темы.

Хотя какая там у меня жизнь? Сплошное разочарование. Это у него все нормально, а у меня существование с ежедневными перемотками в голове, что я сделала не так. Где оступилась?!

Впрочем, никакой жизни в синих глазах начбеза сейчас нет и в помине. Он словно останавливается. Застывает, как бывает, когда пленку в кино заедает на самом интересном месте. Взгляд заволакивает пеленой тоски.

— Я, моя жена и трехлетняя дочь попали в аварию на скользкой трассе за городом. Я единственный, кто остался жив в ту дождливую сентябрьскую ночь. Расскажите мне о боли, Эвелина Евгеньевна.

Больше не уговаривая меня, Замятин опускает голову и уходит в дом один.