Глава 53. Связь с двойником

Когда артефакт опустили мне на голову, холод металла оказался обманчивым — уже в следующий миг я понял, что это не просто шлем, а живая, голодная конструкция. Внутри что-то щёлкнуло почти ласково, и тонкие, едва различимые иглы пришли в движение. Они не вонзались резко — наоборот, проникали медленно и настойчиво, словно выбирая путь, обходя кость и скользя между мыслей. Я стиснул зубы, когда первая волна боли прошла по черепу, рассыпаясь горячими искрами и отдаваясь где-то глубоко, в самой сути сознания.

Каждая игла будто находила собственную точку, собственную клетку, и я ощущал это как вторжение, как если бы меня разбирали на части изнутри. Кровь пошла почти сразу — тёплая, живая, она отзывалась в висках гулом, и вместе с ней артефакт тянул нечто большее. Не просто физическую силу, не просто плоть — он вытягивал фрагменты меня самого: образы, ощущения, обрывки памяти, эмоциональные всплески. На мгновение перед глазами мелькнули крылья, пламя, небо, и я понял, что дракон рычит где-то в глубине, упираясь и не желая отдавать ни крупицы.

Боль стала фоном, постоянным и вязким, но именно тогда я услышал их голоса — будто сквозь толщу воды, и в то же время пугающе отчётливо.

— Видишь? Реакция стабильная, — проговорил Александр Павлов, и в его тоне прозвучало почти научное удовлетворение. — Артефакт принимает кровь без сопротивления. Значит, связь есть.

— Ещё бы, — отозвалась Аннет, и в её голосе скользнула тень раздражения. — Он добровольно сел в это кресло. Я говорила, чувства сыграют нам на руку. Даже такой, как он, не пойдёт против себя, когда на кону женщина.

— Помнится, это я ставил на любовь, ты выирала чувство долга. Но не суть дело. Главное, чтобы хватило объёма, — задумчиво продолжил Павлов. — Мне не нужен весь он, достаточно канала. Тонкого, но устойчивого. Через него мы найдём короля, где бы тот ни прятался.

Я слышал, как заговорщики переговаривались, словно обсуждали сломанный механизм, а не живое существо, и это злило куда сильнее самой боли. Иглы пульсировали в такт словам, реагировали на них, усиливая давление, и я чувствовал, как артефакт углубляется, закрепляется, словно пускает корни.

— А если дракон очнётся? — Аннет произнесла это тихо и почти настороженно.

— Не очнётся, — уверенно ответил псевдокороль. — Этот мир глушит его. Максимум — остаточные рефлексы. Нам хватит времени.

Я позволил дыханию сбиться, позволил телу дрогнуть, играя роль, которую они от меня ждали, но внутри собирался, удерживая дракона на грани. Он чувствовал, как меня рвут на части, и отвечал яростью, глухой и опасной, готовой вырваться наружу.

Артефакт жадно пил, иглы глубже впивались в плоть и сознание, но вместе с болью росло и понимание: они слишком уверены. Слишком спокойны. А значит, момент, когда всё пойдёт не по их плану, будет особенно болезненным — уже для них.

Следующий рывок оказался несоизмеримо сильнее предыдущих, и если до этого я ещё удерживал происходящее в рамках осознанного терпения, то теперь граница просто рассыпалась. Иглы углубились разом синхронно, будто артефакт наконец решил перестать осторожничать, и боль вспыхнула не точками, а сплошным ослепляющим полотном, накрывшим всё — тело, мысли, саму способность различать, где заканчиваюсь я и начинается он. Сознание качнулось, расползаясь, и я с ужасом понял, что больше не контролирую ни силу, ни дыхание, ни даже собственное тело, которое дёрнулось в кресле, подчиняясь чужой воле.

И именно в этот момент, когда мир начал сужаться до одной-единственной точки страдания, будто из небытия, сквозь треск в голове и звон в ушах, прорвался голос Александра Павлова — удивительно чёткий и почти торжествующий:

— Есть связь. Приготовь артефакт для перехода.

Он говорил что-то ещё, отдавал приказы, объяснял, торопился, но слова рассыпались, не доходя до смысла, потому что артефакт, словно откликнувшись на подтверждение успеха, резко усилил давление. Новая волна боли накрыла меня с головой, лишая последних опор, и реальность окончательно поплыла, превращаясь в хаотичную смесь света, тьмы и рвущихся изнутри ощущений, в которых я уже не был уверен, что сумею удержаться — или хотя бы остаться собой.

Пространство рванулось внезапно, без предупреждения, словно само мироздание больше не выдержало напряжения и решило треснуть по живому, и в тот же миг меня скрутило так, будто кто-то схватил за саму основу существования и резко дернул в разные стороны. Воздух исчез, тело выгнуло дугой, а внутренности словно попытались поменяться местами, потому что через меня, не спрашивая разрешения, прокладывали путь — грубый, насильственный, не предназначенный для живого существа.

Кажется, я закричал, хотя не был уверен, что этот звук вообще вышел наружу, потому что боль уже перестала быть физической и превратилась в нечто иное, куда более страшное: ощущение, что сквозь меня протягивают нить, связывая два мира напрямую, используя меня как инструмент, как живой якорь или мост, который можно безнаказанно жечь, лишь бы он выдержал. Эта нить пульсировала, дрожала, резала изнутри, и с каждым мгновением я все отчетливее чувствовал, как она проходит через разум, через кровь, через дракона, цепляясь за всё, что во мне было настоящим.

Миры накладывались друг на друга, вспыхивая несоразмерными образами, звуками и ощущениями, и я на короткие, рваные доли мгновения видел сразу всё — чужие небеса, знакомые тени, искажённые отражения себя самого, — прежде чем меня снова скручивало в узел, в котором не оставалось ни верха, ни низа. Сознание трещало, сопротивляясь, но нить уже была натянута, и я ясно понял: они не просто нашли короля, они зацепились за его охранника через меня, и цена этого перехода — я сам, целиком и без остатка.

Где-то на грани слуха, за пределами боли и крика, дракон внутри наконец проснулся по-настоящему, и в этом было что-то пугающе обнадёживающее, потому что если он выдержит ещё одно мгновение, если удержит меня в этом разрыве, то, возможно, я всё-таки не сломаюсь — и тогда нить, которую они так самоуверенно протянули сквозь меня, обернётся для них совсем не тем, на что они рассчитывали.

— Держи его! Главное, чтобы он продержался до того момента, как я найду короля и его охранника, поэтому не дай ему умереть, — слова псевдоправителя долетели до меня словно через толщу воды: глухо и искажённо, будто сам воздух между нами стал вязким и плотным, а я уже находился где-то гораздо глубже, чем просто в кресле чужого кабинета.

Моё тело ещё дёргалось, реагируя на очередные всплески боли, но воля уже трещала, надломленная, истончённая до предела, и я впервые по-настоящему понял, насколько близко они подошли к цели — не сломать меня полностью, а удержать в этом пограничном состоянии, где я уже не хозяин себе, но всё ещё жив.

— «Пора», — отдал я команду дракону. Я ждал отклика, ждал привычного ощущения силы, расправляющихся крыльев внутри, глухого рыка, который обычно разгонял боль и возвращал контроль, и на какое-то мгновение мне даже показалось, что вот сейчас… ещё чуть-чуть…

Но в ответ не было ничего.

Пустота ударила сильнее любой боли, потому что там, где должна была быть моя вторая сущность, было молчание, будто его оттеснили, отрезали или загнали куда-то слишком далеко, куда мой зов больше не доставал. Паника попыталась прорваться сквозь оглушение, но сил на неё уже не осталось, и я лишь беспомощно тонул дальше, чувствуя, как нить между мирами продолжает тянуть из меня всё подряд, не разбирая, где тело, а где разум.

Голоса заговорщиков становились всё глуше, расплывались в неразборчивый шум, а я, цепляясь за последние крохи сознания, вдруг ясно понял: если дракон молчит, значит, произошло нечто куда более серьёзное, чем простое подавление магии. И это осознание, холодное и пугающе трезвое, стало последним, что удерживало меня на поверхности, потому что если они сумели отрезать меня от собственной сути, то следующий шаг — уже не поиск короля, а превращение меня в пустую оболочку, которую можно использовать столько, сколько потребуется.

И где-то на самом краю этого понимания, прежде чем тьма сомкнулась ещё плотнее, я успел подумать лишь об одном: если я сейчас исчезну, Аня останется одна — и вот этого я не имел права им позволить.