Глава 3

Вспоминая слова отца, сказанные в пылу последней ссоры, становится неприятно внутри. Как-будто наступаю в одну и ту же грязную лужу, о которой хочу забыть. Забыть те эмоции внутри, когда душа рвется на части. Часть ее осталась там, в родительском доме, рядом с мамой. Больно до сих пор. Но я не жалею, что ушла. А возвращаться не собираюсь, даже при самом худшем развитии событий в своей жизни.

Все это было словно вчера.

Мама суетливо накрывает на стол в гостиной. Она то и дело бубнит под нос, что опаздывает.

— Яна! — кричит на весь дом, а я сижу на ступеньках лестницы, ведущей на второй этаж, и наблюдаю за ней из-за балясин.

Неспеша выпрямляюсь и спускаюсь к ней.

— Яна, дочка, помогай! Папа вот-вот приедет, а я не накрыла.

Громко и протяжно вздыхаю, но иду на кухню. Мне тринадцать лет, разгар буйства подростковых гормонов. Мне все не нравится, в особенности положение женщин в нашей семье.

Мама уже отнесла на стол супницу, хлеб, сало, лук. Осталось второе принести и посуду. Беру тарелки и несу.

В прихожей хлопает дверь.

— Я дома! — громыхает голос отца. — Марина! Я дома! — уже недоволен.

— Бегу, родной!

Мама выбегает мне наперерез, и мы врезаемся друг в друга. Тарелки с грохотом падают на пол, отделанный плиткой. Звон такой сильный, что оглушает. Мы застываем как две статуи, глядя друг на друга. У мамы начинается нервный тик. Заходит папа. Страшно? Нет… это очень страшно! Пробирает до мозга костей.

Папа медленно разглядывает осколки шести тарелок, разбросанных по гостиной. Сначала раздается цоканье, затем протяжный вздох и, наконец, низкий пугающий голос:

— Яна, ты совсем голову потеряла? Меня не встречаешь, мать с пути сбиваешь. Я знаю, что ты гуляешь с этой Юлькой Полыниной. Хотя я запретил с ней дружить, — папа говорит очень тихо, моя кожа покрывается леденящими мурашками, руки бессильно висят по бокам, а голова строго опущена вниз. И не дай бог поднять ее сейчас. — Ты меня очень расстроила и будешь наказана. Без обеда, прямо сейчас, ты собираешь все осколки голыми руками, потом идешь в подвал и сидишь там все каникулы.

Мои глаза щиплет от напирающих слез. Но я не имею права голоса здесь. Отец — наш глава и только он принимает решения. Молча глотаю слезы и сажусь прямиком на пол, подбирая осколки. Мама не роняет ни звука, ни слова.

— А теперь ты, Марина… — доносится до меня, но они уходят на кухню, а я не хочу слышать этого.

Папа не бьет меня или маму, но может легко раздавить морально и при помощи наказаний. Наказания его жестокие.

Вот мне уже восемнадцать, июль и мой день рождения. За большим столом в нашем доме собралось много гостей. Это не мои друзья, а папины. Мы живем в маленьком городке. Папа уважаемый человек, он держит здесь свою частную ферму, обеспечивая процветание и рабочие места.

Я сижу по правую руку от папы, а мамы постоянно нет за столом. Она, словно вихрь, бегает вокруг всех господ.

— Марина! Куда ты смотришь? У Иваныча голубцы закончились! — гаркает папа и мама, которая только села, подскакивает снова.

— Я положу! — поднимаюсь сама, жалея маму.

— Сядь! — приказ разлетается по гостиной, и все притихают. — Ты сегодня украшение этого стола! Так сиди и украшай, — папа выдавливает из себя улыбку, похожую на оскал. Я медленно сажусь обратно и отвечаю на его взгляд прямо.

Мама же поднимается и, как всегда, лопочет своим тонким голоском:

— Яночка, доченька! Ты прекрасна! Сегодня твой праздник, папочка прав! Предлагаю выпить!

Под дружный одобрительный хор и звон рюмок мама убегает на кухню за новой порцией голубцов. Она не спала всю ночь, пока готовила. Папа приказал, чтобы стол ломился от еды. Непонятно только, зачем все это. Я не выдержала и заснула в два часа. Как она держится, не представляю.

За столом собрались несколько почетных семей города. Мэр Анатолий Соколов с семьей и двумя детьми десяти и двенадцати лет. Местный бизнесмен Иван Алешин с супругой и дочерью. Кравцовы, наши соседи и мои друзья. Точнее, их дочь Вера. И еще один сосед — Давид Смыков, относительно новый, с учетом того, что я родилась и выросла здесь. Он переехал к нам пять лет назад, богатый инвестор, гроза всех незамужних женщин. Ему тридцать три года.

— Друзья! — внезапно папа поднимается с рюмкой в руке. — У меня объявление. Даже, можно так сказать, подарок любимой дочери! — он опускает на меня взгляд, как и все сидящие за столом. — Яночка, я хочу подарить тебе лучшую жизнь. Мы с твоей мамой через многое прошли, и я искренне хочу, чтобы ты не знала тех тернистых путей. Я дарю тебе светлое, беззаботное будущее! Я дарю тебе МУЖА!

В помещении наступает гробовая тишина. Я, словно статуя, замираю с открытой челюстью. Смотрю на отца и не верю этому бреду. Тем временем на другой стороне стола поднимается Смыков. Замечая краем глаза движение и потеряв дар речи, поворачиваю голову к нему. На лице мужчины играет самодовольная улыбка. Он держит в руке бокал и слегка кланяется всем. Наконец, он останавливает взгляд на мне и поднимает бокал вверх.

— За тебя, Яна! Как твой подарок, — он подмигивает отцу, — обещаю тебе только счастье и улыбки. Никакой нужды ты испытывать не будешь. За тебя!

***

Вечер завершен, гости расходятся. Вера с жалостью обнимает меня и молча целует в щеку. В доме из чужих остается только Смыков. И он не собирается уходить. Не могу смотреть на него. Он мне противен, хоть и не урод. Его липкий взгляд вызывает только отвращение! Злость медленно вскипает внутри.

— Давид, — папа по-свойски хлопает его по плечу и уводит обратно в гостиную, — еще по одной у камина. Женщины мои все уберут. Ты сейчас увидишь, какая Янка молодец. Я ее, — он сжимает кулак и трясет им в пьяном угаре, — вот так держал. Она дрессированная у меня! Ха!

Давид довольно кивает и идет за ним. Я знаю, папа заключил сделку ценой моей жизни. Смыков обещал вложиться в его ферму. Вот и цена всплыла. Я не знакома с ним близко, но слухи о нем ходили разные.

Однажды у него появилась красивая девушка из наших — Елена. Она ходила и сияла от счастья. Ей все завидовали и пророчили скорую свадьбу. Но… одним вечером она исчезла из города. Просто испарилась. Полгода назад она вернулась. И не просто, а с семьей. Елена вышла замуж за крепкого мужчину, и у них родился сын. Она рассказала, что сбежала от него тогда. Красивая сказка закончилась ненормальными пристрастиями Смыкова в постели, которые зачастую заканчивались физическим насилием.

Мама настороженно на меня поглядывает. Она чувствует, что во мне бушуют чувства. Да так, что в этот раз я не сдержусь. С минуту мы смотрим друг на друга, а потом я резко разворачиваюсь и залетаю в гостиную.

Эти два мужика сидят себе в креслах, покачивая стаканами, и ожидают шоу. Сейчас будет!

— Я не выйду за него замуж. — спокойно и четко цежу отцу сквозь зубы. Глаза в глаза. Больше я терпеть не буду. Кулаки сжаты, руки, словно струны, вытянуты вдоль тела. Но я стою и не собираюсь уходить, склонив голову.

— Что-о-о? — глаза отца округляются, брови сходятся на переносице. — Яна Владимировна! Повторите!

Давид с интересом наблюдает за нами, попивая крепкий напиток.

— Я не выйду замуж за Смыкова! Мне не нужен твой подарок! Я не твой бычок, которого можно забить по заказу!

— Что ты несешь, женщина?! — папа повышает голос. В пьяном состоянии он плохо контролирует себя. — Как я сказал, так и будет! Замуж сказал — значит пойдешь! Сейчас же в подвал!

— Нет! — глаза предательски пропускают слезу. — Я учиться хочу! Жить хочу! Он убьет меня! Папа, пожалуйста!

— А-ха-ха! — отец уничижительно начинает смеяться, а я падаю перед ним на колени. — Вот! Вот твое место! — его палец тычет мне в лоб. — У ног мужика! Вы, бабы, только рожать и ублажать наши потребности должны. Какое тебе учиться?! А?!

Слезы заливают мое лицо, на Смыкова я даже не смотрю. На мои плечи бережно ложатся мамины руки.

— Уйди, женщина! — орет на нее папа. Но мама не уходит. Она садится рядом и обнимает, молча.

— Ой, какая картина. Ну поплачьте от радости! — снова его смех. — Никуда ты не денешься, доча! Никуда!

— Уеду… — слова застревают в горле. Меня трясет от истерики и унижения.

— Куда?! В городе тебя обрюхатят, а я не приму назад! Ты будешь грязной девкой! Никому не нужной! И знаешь, что! — папа переходит на гневный крик и мамины руки сильнее меня сжимают. — Не бывать этому! Будешь жить правильной жизнью! Как я сказал! — он поднимается и грозится упасть.

Давид подхватывает его за локоть, а мама поднимает меня и быстро уводит.

— В подвал! — орет вслед отец.

Не вижу куда иду, мама ведет меня и всхлипывает сама. По лестнице, в коридор и мою комнату. Она ослушалась его. Наверно, впервые.

— Яночка, девочка моя, — мама срывается и выпускает слезы наружу, как только дверь закрывается.

Мы сидим на моей кровати и горько плачем, обнявшись. Ласковая родная ладошка гладит мое мокрое от слез лицо и волосы.

— Я очень люблю тебя, мама, — шепчу ей и понимаю, что уже приняла решение. Самое трудное решение в жизни.

— Я тоже. Больше жизни. Поэтому поддержу тебя.

— Ты понимаешь, что я собираюсь сделать?

— Да, — ее голос дрожит от боли и напряжения. — Я помогу тебе. Деньги на первое время дам. Отцу ничего не скажу, и ты… — она с силой сдерживается, чтобы не разрыдаться в голос, — не звони, не пиши, не появляйся. Доченька… — мы разрываемся и давимся тихими рыданиями. Наши тела содрогаются в унисон. Как же страшно оставлять ее здесь одну…

Когда папа засыпает, мама спокойно заходит ко мне. Я уже собираю вещи.

— Паспорт и деньги, — она протягивает пластиковую толстую папку. — Я тайком собирала их, вытягивая у него из кошелька.

— Мам, как же так вышло? Папа ведь… — голова падает на грудь.

— Он не всегда таким был. Когда он только начинал свой бизнес, ты была только в планах. Твой папа был другим, совсем другим. Что с ним стало потом, я не знаю. Успех, значимость. Не знаю. Он менялся, постепенно превращаясь в собственного отца, которого ненавидел. Не надо, Яна, не думай.

— Хорошо, — кладу голову ей на плечо, переплетая наши пальцы.

Чемодан собран, я готова.

— Первый автобус идет в пять утра. Выходи уже. С чемоданом в руках идти минут двадцать.

Глубоко выдохнув, с нескончаемым потоком слез, я прощаюсь с мамой и родным домом, ставшим мне тюрьмой.

На улице я быстро отхожу от нашей территории, постоянно озираясь по сторонам. Везде тихо. Все дома спят. Оборачиваюсь и в последний раз смотрю на свое родное гнездышко. В моей комнате горит свет, а в окне мамин силуэт. Сердце больно-больно щемит. Глотаю болезненный комок и отворачиваюсь. Надо бежать от желания вернуться. И я бегу…