Глава 12. Будь моим гостем

Наконец-то озвученное приглашение на «благодарственный» ужин оборачивается неожиданностью: Чэн выдвигает встречное предложение — прийти на угощение ко мне домой. Я слегка теряюсь.

— Но это как-то немного…

В голосе собеседника появляется явственная насмешка.

— Что такое, Эбигейл? Вы уже побывали в моем доме и ничего ужасного при этом не произошло. Клянусь, я не буду покушаться на вашу добродетель или… похищать ваши драгоценности!

Беззвучно хмыкаю: мои драгоценности — по-настоящему ценные, имеется в виду, — хранятся в банковской ячейке и достаются лишь по значительному поводу. Которого давно не случалось.

А насчет женской чести… Теперь я знаю, что принадлежность к уважаемой богатой фамилии автоматически защищала меня и от многих неприглядных сторон жизни — в том числе и от сексуального харрасмента. Хорошо, наш ректор, пусть даже сам он до сих пор неравнодушен к хорошеньким девичьим личикам, очень строг к подобным явлениям в университете. Парочка увольнений работников мужского пола, позволявших себе лишние вольности на рабочем месте, — тому доказательство. А вне работы, хоть и с опозданием, пришлось осваивать тактику защиты самой. Так что предполагаемым «покушением» на мое тело уже не оскорбишь и не удивишь.

— Хорошо, приходите завтра вечером к семи, — решаюсь я. — Только уточните, какие продукты или напитки вы не употребляете.

Чэн хмыкает в свою очередь.

— Я — крестьянский сын, поэтому ем и пью всё!

Вот и прекрасно.

Отключаюсь и оглядываюсь. Наверное, к визиту малознакомого человека следует навести порядок? Хотя по жизни я аккуратистка, да и с метелкой-тряпкой знакома с детства: мама считала, что ее дети должны быть готовы и к трудным временам. «У нас такие с вашим папой были! — вещала она, значительно округляя глаза. — Я даже сама по утрам ходила на рынок и повсюду выискивала скидки, представляете?!». Ее отец, а наш дедушка Чо, недовольный выбором своей единственной дочери, был первое время к молодым очень строг. И скуп. Смягчился, лишь когда на свет появился наследник мужеска пола — наш Шон. Даже свою фамилию ему дал.

Я совершенно не собираюсь поражать воображение гостя своей стряпней (хотя готовлю тоже неплохо) и большинство блюд попросту традиционно заказываю. К вечеру низкий столик у дивана весь уставлен тарелками. («Даже если дома остались только вода и лепешки, — поучала мама, — пусть для гостя их будет много»).

Ровно в семь — вот это пунктуальность! — раздается звонок. За дверью обнаруживается Маркус Чэн с букетом пионов и бутылкой вина, а также притормозившая на площадке соседка, бабушка Цао, посверкивающая веселыми глазками-бусинками. Подавив тяжелый вздох (жди завтра в гости словоохотливую любопытную старушку!), приглашаю Чэна войти.

Одобрительно наблюдаю, как Маркус разувается у порога, предлагаю ему мужские тапки, которые держу для раз в году наведывающегося брата. Чэн проходит в гостиную, совмещенную с кухней, оглядывается, не скрывая любопытства. Выносит ожидаемый вердикт:

— Я представлял ваш дом совершенно иначе!

— Что-то вроде пентхауса с бассейном на крыше? — иронизирую я. — В этом районе, если вы еще не заметили, с современными кондоминиумами и элитной застройкой туго. Всё сплошь ветхие домишки, да объекты исторического наследия.

— Снимаете или купили? — непринужденно интересуется Чэн. Очень хочется ответить: «Не ваше дело!», но долг платежом красен, буду честной.

Хотя бы в вопросах недвижимости.

— Снимаю, конечно, с преподавательской зарплатой в Сейко даже комнату не купишь! — И пока Чэн не успевает задать сакраментальный вопрос: а как же ваши семейные деньги? — приглашаю к столу.

Аппетит у гостя и впрямь здоровый. Чэн ест много и с удовольствием, не забывая между делом рассматривать мою квартиру. Вместе с ним смотрю на нее свежим взглядом.

Как и многие девицы из «золотых семей», я посещала курсы дизайна интерьера. И представить не могла, что при оформлении своего будущего дома буду крайне ограничена не только в средствах, но и в метраже. Как же мама рыдала при первом и единственном посещении моего жилища! «Эби, бедная моя девочка, да тут и повернуться-то негде, не то чтобы жить! Давай я попрошу папу, он купит тебе миленькую квартирку рядом с твоей работой! Ах нет, в этом районе и выбрать-то нечего, легче всё снести и новое построить! Эби, ну не капризничай, поехали обратно домой!» В общем, чтобы сберечь матушкины нервы (а пуще всего свои), больше я ее к себе не приглашаю. Когда она вознамерилась помочь с обстановкой, пришлось тоже, хоть и с сожалением, отказаться — габариты моего жилища просто-напросто не соответствовали щедрому маминому размаху. Простую функциональную мебель я приобрела в магазинах средней руки, а все остальное выискивала на «блошиных» рынках, отдавала на реставрацию и расставляла… если не по фэн-шуй, то хотя бы чтобы глаз радовало. Правда, когда я, довольная, показываю снимки своей квартиры родительнице, та лишь тяжело вздыхает, качает головой и бесконечно повторяет: «Ах ты ж бедняжечка моя!»

Никто из бывших знакомых не поверит, но обустройство такого дома — для нищебродов по нашим обычным меркам, но очень приличного по меркам подавляющего большинства жителей Сейко — меня совершенно не напрягало и не унижало. Наоборот, спасало от лишних мыслей: я полностью погрузилась в неизведанный до того мир экономии, постоянного мониторинга скидок и купонов, жизни от зарплаты до зарплаты, дешевых и неприглядных, но сытных кафе по соседству, вечеринок в складчину и прогулок в ближайшем общественном парке. Правда, поначалу приходилось объяснять окружающим происхождение сумочек знаменитых брендов, обуви ручного пошива и одежды из лотосового шелка, зато теперь все усвоили, что это либо подарки моей богатой бездетной тетушки, либо очень качественная подделка под известные дома мод, нет, производителя ни за что не выдам, и не просите, самой ма́ло!

Половину стен квартиры занимают книги: пускай весь мир переходит в цифру, я в этом вопросе (как, вероятно, и во многих других) старомодна: электронная книга для работы, бумажная — для удовольствия.

Пол в гостиной застелен старинным шелковым ковром — единственное, что я забрала из родного дома. Помню, как в детстве валялась на нем, разглядывая порхающих на красном фоне золотых фениксов. Пусть он слегка выцвел, но очень благородно; при разном освещении меняет оттенки, а в жаркие дни можно наслаждаться прохладой его шелка.

Есть еще один привет из прежней жизни — мои сумочки. Под них я заказала специальный стеллаж с подсветкой, отдельного помещения на такой маленькой площади, увы, не выделишь. изрекает глубокомысленное «вау!». Не уверена, что разглядывающий мою коллекцию Чэн вообще в курсе, чьи это логотипы. Сама-то я знаю их подлинную стоимость: каждую сумку впору страховать от хищения!

Гости у меня бывают редко, из прошлого, разумеется, никого; не хватает еще, чтобы за моей спиной злорадно жалели: «А вы знаете, в какой дыре живет сейчас наша Эбигейл Мейли? До чего она докатилась!» И вообще для давних знакомцев я давно и благополучно обретаюсь в другой стране; шансы встретиться с ними в таком районе практически нулевые.

Потому впечатления производить незачем, да и желания никакого нет. Но сейчас почему-то очень приятно услышать от постороннего мужчины: «Здорово вы все тут устроили, Эбигейл!»

— О! — Чэн легко поднимается с ковра и подходит к лилии на моем рабочем столе. — Вам что, студенты каждый день по цветочку дарят? Наверняка уже все клумбы рядом с универом оборвали!

— Это всё та же.

Не веря глазам, Чэн касается по-прежнему упругих цветочных лепестков.

— Да быть не может! Она же однодневка!

— Сама удивляюсь. — Подумав, добавляю наставительно: — Значит, подарок был сделан от души!

— А вот пионы обычно облетают очень быстро! — поспешно информирует Маркус и начинает хохотать одновременно со мной — чуть ли не впервые за все время знакомства я вижу его искреннюю улыбку. Ему идет.

Кстати, насчет пионов: сегодня мне слегка польстили, ведь белые пионы — символ юной, красивой, умной и талантливой девушки. А я уже не слишком молода, да и талантов никаких особо не наблюдается.

Разве что в коллекционировании срывающихся свадеб.

Вряд ли, конечно, Чэн изучал значение цветов специально; вероятнее всего, посоветовал продавец в магазине…

Внезапно вспоминаю.

— Вы говорили, что как-то видели меня в отцовском офисе. Уже знали меня в лицо? Откуда? Вы же пока еще не вели дела с нашей компанией… Так тщательно изучали нашу семью? Готовились?

Маркус чему-то усмехается.

— Изучал, но нет. Тогда — не знал. Просто спросил, кто вы, у секретаря вашего батюшки.

Гляжу с сомнением. У меня нет серьезных претензий к собственной внешности, но все же я не из тех, на кого непременно оборачиваются на улице и у кого все подряд пытаются раздобыть контакты, напрямую или окольными путями. Любовь с первого взгляда? Как-то уже тоже не верится…

Чэн веселится теперь откровенно.

— Тот ваш визит просто невозможно забыть! Он был очень… э-э-э… громким.

Я еще некоторое время соображаю, а потом чувствую, как кровь приливает к щекам.

Ох. Кажется, поняла!

…Тогда ректор Шин, которому без малого восемьдесят, и с которым у нас прекрасные отношения (мы частенько собираемся в его кабинете на чаепитие и обсуждение классических «фу» и «ши»[13]), неожиданно вызвал меня к себе и сообщил, что у колледжа возникли трудности с очередной аккредитацией, поскольку теперь здесь работает некая… крайне нежелательная персона. При этом он так пронзительно смотрел, так выразительно шевелил кустистыми бровями, что намек было трудно не понять. Я подозревала, что Шин знает, из какой я семьи — да агентурной сети старика может позавидовать само Министерство государственной безопасности! — и была благодарна, что ректор никогда не заводил разговор на эту тему.

Незадолго до того отец внезапно вспомнил о моем существовании: позвонил и велел перестать маяться дурью, что-то кому-то доказывать, и наконец перейти в нормальный университет из первой тройки страны, он уже обо всем договорился. Когда я наотрез отказалась, пообещал позаботиться, чтобы мне, такой-сякой неблагодарной дочери, просто стало негде работать!

Вот и…

Ух, как же я тогда взвилась! Даже не помню, как добралась до главного офиса (гнев в пути всё разгорался, словно скорость была ветром, раздувающим пламя), как кричала в его кабинете… Зато все его слова и выражения запомнила намертво.

А к вечеру обнаружила, что семейные карты-счета заблокированы, ведь самое страшное наказание, по мнению нашего отца, — это лишение тебя денег. Я практически не расстроилась, даже смешно стало: ну, и что он может сделать дальше? Даже не заметил, что я уже пару лет почти к ним не прикасалась!

На следующий день я отправилась к ректору с извинениями за доставленные неприятности и заявлением на увольнение. Шин вновь долго размышлял бровями, а потом велел не торопиться, скоро всё наладится, уйти я всегда успею, а он не готов терять такую талантливую и милую преподавательницу (и такую согласную на ма-аленькую зарплату, прокомментировала моя внутренняя старушка). Нет-нет, и слушать не желает, иди работай, учитель Мейли!

Через пару недель, к моему удивлению и удовлетворению ректора, наш колледж и впрямь получил все необходимые документы. Я решила, что отец окончательно махнул на меня рукой или уже отвел душу, лишив материальной поддержки.

Ан нет, он попросту отправил ко мне другой подарок!

Под названием Маркус Чэн…

«Подарок», не подозревающий о моих воспоминаниях, по-прежнему улыбается.

— То есть, я, представшая перед вами в виде… м-м-м… гуя[14], вас нисколько не напугала? — холодно уточняю я.

— Вы произвели очень сильное впечатление! Просто незабываемое, — заверяет Чэн.

— А вы и впрямь храбрый мужчина.

— Да, я же говорил!

Борясь сама с собой, некоторое время нерешительно гляжу на «храбреца», расслабленно попивающего вино. Очень хочется поведать этому трезвомыслящему, несуеверному, как он утверждает, человеку, о своем памятном визите к шаману: как он это воспримет? Как мистификацию, в чем — отчего-то безуспешно — я пытаюсь уверить саму себя?

Чэн встречает мой взгляд и тут же спрашивает:

— Хотите мне что-то сказать, Эбигейл? Или о чем-то спросить?

Мотаю головой. Привычка к скрытности уже намертво врезалась в мою натуру: ведь совершенно неизвестно, чем, когда и где аукнется мне минутная откровенность!

— Жалко, — непритворно вздыхает гость. — Кстати, вы хотя бы заглянули в папку, которую я вам дал?

— Просмотрела, да. — Поспешно добавляю: — Не то чтобы это мне особо интересно, просто заходили подруги и…

— Вы уже обсуждаете меня со своими подругами? Хороший признак!

Опять смеется, ну что ты будешь делать! Просто вечер юмора и смеха какой-то!

Криво улыбнувшись — мол, оценила шутку! — в свою очередь отпиваю из бокала.

— Как вам вино? — спрашивает Чэн.

— Неплохо, — пригубливаю снова, чтобы удостовериться. В голове приятно шумит, в желудке тепло. Вдруг вспоминаются слова Захарии: «не принимайте никакого угощения!» — и я скоренько отставляю бокал.

— Фу-ух, — с явным облегчением выдыхает гость. — А то я совсем забыл спросить о ваших предпочтениях — белое-красное, сладкое-кислое…

Беру в руки бутылку — якобы изучить марку и состав; словно я могу на глаз-на нюх определить, не подсыпаны ли туда яд или снотворное! Рассеянно поддразниваю:

— А что, в вашем досье на старшую дочь Мейли не указаны ее любимые напитки и блюда? Катастрофически огромный просчет!

— Эбигейл.

Поднимаю глаза. Маркус Чэн смотрит напряженно и сосредоточенно: как студент на сложный вопрос в экзаменационном тесте. Произносит тоже очень серьезно:

— В моем досье только то, что говорят окружающие или СМИ. Я совершенно не знаю вас настоящую. Но очень хочу узнать.

— Вы сейчас про мои любимые напитки? — интересуюсь легкомысленно, пытаясь снизить тревожный градус совершенно лишней искренности. — А какие вы предпочитаете сами?

И Чэн отступает. Уверена, лишь на время!

— Мои вкусы ну очень просты! Нам, «земляным пельменям», ближе всего байзцю[15] и желтое вино.

— Зато легко запомнить.

Кидаю взгляд на заголосивший айфон и невольно ежусь: а вот и мой строгий надзиратель! Бдит. Подпускаю в голосе приветливости:

— Добрый вечер, Захария! — Развожу руками, безмолвно извиняясь перед Чэном, и отхожу к балкону.

— Здравствуйте, миз Эбигейл. Вы не заняты?

— Не настолько, чтобы не поболтать с тобой! — жизнерадостно отзываюсь я, и голос Лэя становится настороженным.

— Вы выпили? Вы сейчас дома? У вас гости?

Машинально озираюсь: уж не установил ли мамин секретарь в моей квартире камеры — для пущей сохранности ее хозяйки?

— Да. Три раза да.

Пауза.

— Это Чэн Маркус?

— Угадал! — радуюсь я. — Ты не пробовал играть в лотерею, Захария? Уверена, обязательно возьмешь главный приз!

— Я же предупреждал вас… — Слышно, как секретарь вздыхает, чтобы успокоиться, не наговорить дочери своей нанимательницы лишнего: похоже, по уровню умственных способностей в его глазах я сейчас упала на уровень опекаемой матушки. — Пожалуйста, выпроводите его как можно скорее! Под любым предлогом!

Поворачиваюсь лицом к опасному субъекту: рука Чэна с палочками парит над столом птицей, выбирая, что бы еще положить в тарелку. А ухо, без сомнения, нацелено в мою сторону. И этот бдит!

— Хорошо, Захария. Не волнуйся так. — Кажется, Лэй собирается продолжить свой инструктаж по технике безопасности, но я уже отключаюсь и, мило улыбаясь, возвращаюсь к столу. — Извините, звонил мамин секретарь, нужно было ответить.

— Похоже, у вас вполне дружеские отношения, — вскользь замечает гость.

Киваю и вновь заполняю свою тарелку. Чего бы (теоретически) не подсыпал Чэн в принесенное вино, оно пробуждает зверский аппетит. Обычно я ем «как птичка», сетует родительница. Ну, разве что исключая обеды матушки Гу.

— Захария работает у нас уже лет десять. Так что…

— Он молод?

— Чуть меня постарше.

— Странно, что должность секретаря супруги президента Мейли доверили такому молодому человеку!

Пожимаю плечами.

— Не я же его выбирала! А теперь мы всей семьей молимся ежедневно, чтобы Лэй не ушел на какое-нибудь престижное место! Отец, кстати, уже предлагал ему должность в компании, не понимаю, почему Захария не согласился.

И впервые задумываюсь: и правда, почему? Должность личного секретаря женщины, пусть даже очень богатой, — явно не предел мечтаний для талантливого и энергичного молодого человека. Не поверю, чтобы у Захарии не было никаких амбиций. Конечно, нас такой расклад устраивает, но какова настоящая причина, что Лэй до сих пор в семье Мейли? Привычка?

Задать вопрос в лоб? А вдруг он решит, что им недовольны, что хотят от него избавиться? Нет-нет-нет! Лучше обойдемся без уточнений.

— Это он заезжал в университет, когда мы с вами разминулись?

Бинго! Чэн тоже может успешно играть в лотерею! Хотя его, похоже, волнует не моя безопасность, а совершенно иное: например, нет ли у него неучтенных соперников.

— Он самый.

— Красивый парень.

— О да, этого у него не отнимешь!

Пауза.

— Помолвлен? Женат?

Скрывая улыбку, качаю головой.

— Насколько мне известно, нет. Но Захария человек замкнутый. Я даже о семье его мало что знаю: вроде бы рано потерял родителей, больше никаких родственников. Но, судя по тому, что он прошел проверку нашей службы безопасности, Лэй вполне благонадежен, так что не волнуйтесь.

— Да я и не… — бурчит Чэн. — Это же ваше внутреннее, семейное дело!

Только из вежливости не подтверждаю: «вот именно!». Разливаю остатки вина, поднимаю бокал.

— Итак, снова искренне благодарю вас, господ… то есть Маркус! Не представляю, чем бы все закончилось той ночью, если б не ваша помощь.

— Хорошо, что я вообще услышал звонок, обычно меня до утра и пушкой не разбудишь!

— Тогда мне повезло вдвойне!

— От полиции никаких новостей?

Качаю головой.

— Пока нет.

— Может, я снова?..

— …но думаю, ни вам, ни мне нет смысла вмешиваться — наши юристы все держат под контролем, наверняка полицейскому начальству уже весь мозг проели!

— Да, я всё время забываю, что за вас есть кому заступиться.

Вот только когда понадобилась помощь, никого из «заступников» рядом не оказалось… Одергиваю себя: выбрала самостоятельную жизнь, так не жалуйся! Впрочем, и вполне послушных детей тоже похищают.

Вечер продолжается. Не без усилий пытаемся найти темы беседы, точки соприкосновения, так сказать. Конечно, эта задача актуальна прежде всего для самого Чэна, но сегодня я все-таки хозяйка дома. Задаю вежливые вопросы о его бизнесе, но совершенно не собираюсь вникать в тонкости переработки продуктов и сложности получения всех необходимых регистраций, контролей и разрешений. Так же как и он не стремится понять разницу в литературе разных эпох; уверена, что книг и тем более стихов наш бизнесмен не читает. Ну разве что какие-нибудь специализированные справочники и своды законов — чтобы знать, как их безопасно нарушать…

Хм. Похоже, я готова приписать «жениху» все мыслимые преступления и проступки! Предубеждена и очень подозрительна. А вдруг я ошибаюсь, и Маркус Чэн — честнейший человек, ни разу в жизни не уклонявшийся от налогов и не дававший взятки никакому должностному лицу? К тому же нежный отец и заботливый любящий муж. Последнее вообще можно проверить на собственном опыте…

Скрывая улыбку, делаю крохотный глоток и перехватываю взгляд Чэна: гость смотрит на мой рот так сосредоточенно, словно он глухой, читающий по губам.

Или мужчина, воображающий, как их целует…

Ох! А вот это мысленное восклицание относится не к моему возмущению или смущению. А к тому, что я тоже это вдруг представляю и очень хорошо. Настолько хорошо, что даже собираюсь укрыться на кухне — спрятать внезапно загоревшееся лицо.

К счастью, Чэн ставит недопитый бокал и поднимается.

— Пожалуй, я уже пойду. А то… так и тянет нарушить обещание!

Провожая гостя до двери, укоризненно качаю головой.

— Ай-ай! Так у вас в планах было-таки намечено ограбление?

Задумчиво кивает и так же серьезно отвечает:

— Кое-что, планировал, да. Благодарю за приглашение и ужин, Эбигейл. До встречи.

— Благополучно вам добраться до дома.

По комнате, заглушая запахи еды, плывет аромат свежих пионов, смешанный со стойким ароматом уже практически бессмертной однодневки. Споласкиваю посуду и невольно улыбаюсь, вспоминая досадливую реакцию гостя на студенчески живучий цветок и якобы небрежный вопрос: женат-помолвлен ли мамин секретарь. Впрочем, Чэн и должен быть настороже — а то мало ли по какой причине его номинальная невеста отказывает; вдруг у нее тайный возлюбленный в анамнезе?

Пусть я неохотно согласилась на ужин в собственном доме, вечер прошел неожиданно хорошо: мы ели-пили, разговаривали — уж и не припомнить, на какие темы. Неловкость и напряжение возникли только после внезапного заявления Чэна, что он хочет узнать меня. Настоящую. Кто ж ему позволит? Не собираюсь откровенничать с малознакомым человеком, ни с того ни с сего наметившим меня в жены. Да и вообще каждый знает самого себя только до какого-то предела. До первой непривычной ситуации, вызывающей чувства и мысли, о существовании которых ты даже не подозревал. Еще и разрушит в собственный глазах твой светлый образ, который ты и окружение взращивали и пестовали с рождения…

Но все же вечер получился неожиданно приятным.

Наверное, алкоголь тому причиной, но, на удивление, сегодня я засыпаю, едва лишь коснувшись головой подушки.

Хоть и тут же жалею, но выбраться из трясины сновидения уже никак: я всё куда-то бегу, колочу в запертые двери и окна, пробираюсь через пустоши, полные затягивающей грязи, бреду по колено в потоках мутной воды… А параллельно снам в окна моей спальни бьется ураганный ветер, скрипит и настойчиво стучит сухими черными ветками голое мертвое дерево, пронзительно кричат в ночи совы, предсказывая чью-то близкую смерть, и все вместе — воем, стуком, криками-уханьем — глумятся надо мной, угрожая и смеясь: «Опять вздумала на что-то надеяться, о чем-то загадывать, ждать от будущего хорошего?! Ну что ж, только попробуй, глупая ты девка, и увидишь!»

А я всё бреду, всё бегу, пытаясь кого-то отыскать, или выбраться, наконец, из этих недобрых мест, из нескончаемого тягостного сновидения…

Пока не просыпаюсь от собственного стона-крика. Сажусь на кровати с колотящимся сердцем и мокрым то ли от пота, то ли от слез лицом.

За окном предрассветно серо. Тихо.

Никакого ветра.

И дерево под моими окнами никогда не росло.

И уж тем более никаких совиных стай.

Это был просто сон во сне.

Или честное предостережение. Не планируй. Не мечтай.

Даже не думай.

А иначе…

Иначе кто-то вновь умрет.

Ведь я коллекционер не только сорвавшихся свадеб, но и мертвых женихов.