Эпилог
Восемь месяцев, две недели и три дня спустя…
Анарт в этом году уродил на славу. И, чувствую, осенью у нас будет много работы. На фабрику придется заказывать дополнительные станки и прядильные установки. Да и красок закупить вдвое больше не помешает. И еще бы одну мельницу поставить…
И мне бы радоваться, что дело процветает, ширится и приносит неимоверную выгоду, но я не могу. Ибо занята совершенно другим…
Боль. Разрывающая. Выворачивающая наизнанку. Она волнами прокатывается по телу, достигает каждого уголка тела, каждой клеточки…
Как же я ненавижу Маркуса! И никогда больше не подпущу к себе!
О чем и прямо заявляю в его бессовестные глаза.
Муж понимающе поддакивает, вытирая с моего лба испарину.
— Ну же миледи, тужьтесь, — приказывает доктор.
Его я тоже ненавижу. И не стесняюсь сказать.
Доктор тоже понимающе поддакивает.
Это понимание бесит еще больше.
Теперь я ненавижу их обоих. Тоже мне… всезнающие драконы.
Тело скручивает очередная потуга. Мышцы живота напрягаются против воли. С губ срывается мучительный стон.
— Никогда… больше! — выталкиваю из себя. — Слышишь, Маркус Изенора Вейланд? Это последний! Первый и последний ребенок у нас с тобой!
— Да-да, — сочувственно гладит меня по лицу муж.
Бесит!
— Доктор, вы слышали? Это последний! — в перерывах между потугами цепляюсь к несчастному врачу.
— Как скажете, миледи, — покорно соглашается мужчина.
Облизываю пересохшие губы, и к ним тут же прижимают прохладный кубик льда. Пить обычную воду не могу. Помимо потуг меня еще невыносимо тошнит.
— Последний, — стону с очередной схваткой, крепко сжимая руку мужа. И даже не стесняясь того, что доктор копошится у меня между разведенных ног.
— Еще чуть-чуть миледи. Я уже вижу головку, — радостно подбадривает доктор.
— Если вы будете так веселиться, то я ее обратно… эм… втяну… — озвучиваю странное обещание.
Но мужчины немного уже привыкли к моим дивным заявлениям и не обращают внимания.
Снова стону. В этот раз больнее, чем в прошлые разы. И дольше. А потом наступает облегчение и странная необъяснимая слабость во всем теле. И ощущение непередаваемой легкости. Словно крылья за спиной. Словно я снова в воздухе на своем драконе. Словно опять впереди розовый рассвет, и душа наполняется его светом.
А потом тишину комнаты разрывает громкий возмущенный плач, и на глазах у меня появляются слезы.
— Мальчик, — оглашает доктор. — Здоровый. Сильный. Истинный дракон. Истинный Вейланд.
К доктору подбегает Одила, заворачивает малыша в пеленку, вытирает маленькое розовое тельце. А затем отдает сына мне.
Осторожно прижимаю к себе хрупкое крохотное создание, рассматриваю светлые, почти незаметные реснички, опухшие глазки, щечки, миниатюрный носик, словно пуговка торчащий из вороха пеленок.
— Этот малыш, безусловно, самый красивый в мире! — уверенно заявляю.
Мой голос дрожит от эмоций. Я и дышать боюсь, чтобы не спугнуть то волшебное чувство, которое охватывает мою душу.
— Безусловно, — на капли не сомневается муж, взирая на красное, мелкое существо, которое сейчас ничуть не напоминает тех беленьких пухлощеких ангелочков, которыми по моему разумению должны быть младенцы.
Глаза мужа подозрительно блестят. Аккуратно передаю сына ему, и очей не могу оторвать, насколько прекрасна картина больших сильных мужских рук, держащих маленького ребенка.
К горлу подкатывает комок эмоций.
— Я люблю тебя, Маркус Вейланд, — сквозь слезы тихо говорю.
— И я тебя, Сабина Вейланд, — склоняется он ко мне, целуя в губы.
Сейчас я уже отчетливо понимаю, что все те ругательства и обещания, который я наговорила во время родов совершенно глупые и пустые. Понимаю, что нашему мальчику обязательно нужен будет братик, и сестричка. Понимаю, что коридоры Сильбавера должны наполняться детским смехом и весельем, которые окончательно возродят и согреют его стены. Ведь жизнь продолжается, несмотря на утраты, и за закатом всегда приходит рассвет.