ГЛАВА 2

Свет фонаря слепил глаза. Я пыталась отвернуться, но матросы крепко держали за руки, не давая пошевелиться. Розамунда таращилась на меня разъяренной бестией и несла какой-то бред.

— Вертихвостка! — визжала она. — Говори! Отвечай немедленно! Как ты посмела приблизиться к моему жениху! Он мой! Ясно тебе?! Если понадобится, я руку тебе велю отсечь, но кольцо тебе не отдам!

Я молчала.

Женщину в таком припадке ярости остановить не могли никакие слова. Напротив, они лишь усугубили бы ситуацию. Хотя я была бы очень ей благодарна, если бы мне перестали светить фонарем прямо в глаза.

— Госпожа! Молю успокойтесь! Вы сорвете голос! — причитала стоящая за Розамундой горничная. — Вы же знаете, ей не жить! За воровство у своей госпожи ее все равно повесят!

Ситуация была настолько абсурдной, что из меня вырвался нервный смешок, после которого в трюме наступила поразительная тишина.

— Ты еще смеешь смеяться? — прошипела Розамунда.

Ее глаза сверкнули бешенством, она замахнулась.

«Сейчас снова ударит», — успела я подумать и зажмурилась, готовясь к обжигающей вспышке боли, но…

Корабль внезапно вздрогнул, как живое существо, получившее смертельный удар. Стены трюма застонали, и где-то в деревянных переборках что-то треснуло — резко и зловеще. Крепко державшие меня матросы разжали пальцы и переглянулись. В их глазах мелькнуло нечто такое, отчего у меня по спине прошли мурашки.

— Рифы! — донесся с верхней палубы душераздирающий крик.

— Борт пробило… — помертвевшими губами прошептал матрос.

И в это же мгновение корабль содрогнулся снова.

Холодным, стремительным потоком вода ворвалась в трюм, поднимаясь с каждой секундой. Яркий свет фонаря погас, и лишь тусклое мерцание отблесков где-то сверху выхватывало из темноты чьи-то лица — Розамунду, застывшую с искаженным яростью и ужасом выражением, горничную, прижимавшую руки ко рту, матросов, бросившихся к люку.

— Заперто! — кто-то закричал, ударив кулаком по скобу. — Чёртов люк заклинило!

Пол под ногами накренился так резко, что я едва удержалась на ногах. Ящики и бочки полетели вниз, ударяясь друг о друга с грохотом, похожим на артиллерийскую перестрелку. Розамунда рухнула на колени, её белые руки вцепились в скользкие от воды доски, а её рот всё ещё кричал что-то, но звук тонул в оглушающем гуле разрушения.

Потолок трюма дрогнул — и вдруг, с ужасающим треском, разошёлся по швам со всех сторон. Сквозь разлом хлынула ледяная вода, ослепительно белая в темноте.

Нас смыло мгновенно.

Я не успела крикнуть, не успела вдохнуть — только успела понять, что падаю в чёрную пучину, пока море смыкается надо мной, как гигантская ладонь.

Темнота.

Тишина.

И где-то далеко-далеко, почти как эхо — последний звук тонущего корабля: низкий, протяжный стон, будто сама смерть вздохнула над нами.

***

— Что у нее на руке? — услышала я незнакомый властный женский голос.

— Насколько я могу судить, Ваша светлость, это наговор.

— Колдовство?! — возмутилась женщина. — Эта торговка посмела приехать к моему сыну с подобной грязью на руке?!

Извините, силы Небесные… А можно сделать так, чтобы я перестала просыпать в рандомных местах?!

Уже наученная горьким опытом, я постаралась дышать ровно, не позволяя присутствующим в комнате понять, что уже не спала. И видимо не зря, поскольку вокруг снова творилось нечто необъяснимое.

— Это нужно убрать немедленно!

— Прошу прощения, Ваша светлость, — голос мужчины был мягким и успокаивающим. — Но подобные наговоры невозможно снять. К тому же конкретно это довольно безобидное.

— Вам повезло, что этого не слышит мой сын! Не зазнавайтесь, Карл! Даже долгая служба нашему роду не убережет вас от костра, если Роан решит, что вы выгораживаете ведьму! — прошипела женщина.

— Ну же, Ваша светлость. Вы ведь не дали мне закончить, — произнес Карл с мягким укором. — Наговор позволит госпоже Розамунде зачать после первой же ночи с Его святейшеством. Неужели и это не смягчит ваше сердце?

На удивление, Ее светлость и впрямь замолчала.

— Что ж, пусть так, — наконец, произнесла она. — По крайней мере торговка знает на что годится. Пусть родит мне внука, а затем я сошлю ее в монастырь.

Я всё ещё лежала, не шевелясь.

Мурашки пробежали по спине, будто кто-то медленно провёл лезвием по обнажённым нервам, оставляя за собой холодное жжение. Насколько бессердечной нужно быть, чтобы разлучить мать с ребёнком? Не просто бессердечной — бесчеловечной.

На месте Розамунды я бы…

Нет.

Я не просто вырвала бы ей глотку.

Я бы заставила её задохнуться от собственной крови, чтобы она чувствовала, как жизнь уходит из её тела. Я бы выколола ей глаза, чтобы перед смертью она видела только тьму и ужас. Я бы сломала ей руки, чтобы она поняла — никто не имеет права отнимать то, что мне дороже жизни.

Нет.

Никто не посмел бы тронуть моё дитя.

Только через мой труп.

И даже тогда — я забрала бы с собой всех, кто вознамерился ему угрожать.

Ее светлость – которая без сомнения была матерью жениха Розамунды – я уже ненавидела. Это чувство знакомо прожгло нутро, будто кто-то сорвал рубильник. Слишком уж она напоминала мне собственную свекровь.

— … да, — продолжила Ее светлость. — Монастырь в землях за топями вполне подойдет. Там она никак не сможет опорочить имя нашей семьи и не навредит моему внуку.

Ребенок еще даже не был зачат, а эта старая кошёлка уже говорила о нем, как о своей собственности!

— Не спешите ли вы, Ваша светлость, — осторожно заметил Карл. — Не будет ли против Его святейшество?

Почему-то этот вопрос волновал и меня. Неизвестный жених, чьего лица я даже не видела, вдруг стал мне слишком знакомым. Теперь я знала, какой он.

Мысли бешено крутились в голове, выстраивая знакомую до боли цепочку: властная свекровь, безвольный муж, несчастная невестка. Будто по щелчку, в памяти вспыхнули ненавистные воспоминания, как Олег в сотый раз отводил глаза, когда его мать вытирала об меня ноги. "Ты даже родить не способна" - эти слова жгли как раскаленное железо, а он... Он лишь глубже закапывался в свое кресло, делая вид, что не слышит.

Господи, да неужели в этом доме повторится та же история? Неужели этот жених, чьего лица я даже не видела, тоже предпочтет спрятаться за маменькину юбку, лишь бы не встретиться с правдой?

Но следующие слова Карла не только вырвали меня из воспоминаний, но и заставили напрячься.

— Ведь девушка гораздо красивее, чем говорили слухи. Одни ее редчайшие розовые волосы чего стоят.

Я одеревенела.

Розовые волосы.

Розовые. Волосы.

Я зажмурилась ещё сильнее, но темнота не спасала — перед внутренним взором плясали эти проклятые розовые пряди, будто выжженные на сетчатке глаза. В ушах зазвенело, заглушая внешние звуки, оставив только набат собственного сердца: это про меня! Все это время они говорили обо мне!

Нет. Не может быть!

Но разум уже ехидно шептал: «Может, куколка. Хотела семью и мужа? Получите и распишитесь!»

С губ сорвался нервный смешок. И в комнате мгновенно наступила тишина.

Похоже притворяться больше не было смысла.

С колотящимся в горле сердцем я открыла глаза и сразу наткнулась на прищуренный взгляд немолодой женщины.

Она была самим воплощением холодной власти.

Ее высокий стан был облачён в платье из тяжелого парчового бархата цвета ночного неба, расшитого серебряными нитями, будто инеем. Лицо – резкое, с орлиным профилем, было лишено косметики, если не считать легкой тени под глазами – следы бессонных ночей и бесконечных забот. Губы тонкие, сжатые в ниточку, будто намертво запечатанный свиток с тайными указами. А в глазах ни капли человечности – только расчет и презрение.

Рядом с ней стоял невысокий полноватый мужчина - Карл. Одежда на нём была дорогая, но мятая – бархатный камзол с потускневшей золотой вышивкой, будто забытый в сундуке на годы. Пуговицы на жилетке едва сходились на округлом животе. А тщательно припудренная блестела, как полированная кость.

— Рад, что вы очнулись, госпожа Розамунда, — неизменно мягким тоном произнес он. — Как вы себя чувствуете?

«Они приняли меня Розамунду. Они думают, что я – это она», — стучало набатом в голове.

Сглотнув, я крепче вцепилась в одеяло.

Но почему?!

Ее светлость скривила губы.

— Прибереги свои спектакли для подходящей публики. Нечего из себя строить растерянную беспомощность!

Да, что я ей сделала?! Злыдня.

Нужно просто открыть правду и сказать, что никто тут не собирается посягать на ее драгоценного сыночка! Но… Что-то словно останавливало меня от этого.

— Что произошло? — охрипшим голосом спросила я. — Последнее, что я помню - как корабль налетел на риф.

Карл сочувственно улыбнулся.

— Сожалею, госпожа Розамунда, у меня нет для вас ответа. Можно лишь предположить, что ваше судно потерпел крушение. Его святейшество может знать больше.

Темными пятнами перед внутренним взором появились воспоминание. Крик матросов. Ледяная вода, утягивающая в свои глубины.

Я вздрогнула.

— Как же… как же тогда спаслась я?

Карл и Ее светлость замерли в молчаливом диалоге – их взгляды скрестились, прежде чем она резким движением отмахнулась от его немого вопроса.

— Кольцо, – произнесла Ее светлость с шипящей досадой, будто само слово обжигало язык. – Тебя спасло кольцо нашего рода. Ума не приложу, почему оно решило осквернить себя такой, как ты.

Я не дрогнула – оскорбление проскользнуло мимо, словно скользкая рыба, но пальцы непроизвольно сжались в кулак. Почему-то я уже знала, что увижу, прежде чем опустила взгляд.

Кольцо.

То самое. Знакомое до боли.

Его золотая оправа с виноградной лозой, вплетенной в гербовые львы, сверкало на моем пальце так, словно смеялось надо мной, подмигивая гранатовым глазом.

И вдруг все встало на свои места.

Вот почему Розамунда спустилась за мной в трюм! Кольцо уже тогда оказалось на моем пальце. Но как?..

Целостная картина происходящего обрушилась мне на плечи, и я вдруг осознала, что не имела ни малейшего понятия, что делать. Стоило ли мне сказать правду? Но как я объясню кольцо на пальце? Кто поверит, если я скажу, что оно само?

«Вы же знаете, ей не жить! За воровство у своей госпожи ее все равно повесят!» — услужливо вспыхнули в памяти слова служанки Розамунды.

И в этот же миг я решила – нет, ни за что. Я не обреку себя на казнь добровольно. Подыграю, а как появится возможность – сбегу. Только вот… Что если жених уже видел невесту?

— Где… — я судорожно закопалась в недрах сознания, пытаясь отыскать там имя «суженого». — Где господин Альвьер?

Ее Светлость замерла на мгновение, будто не веря своим ушам, а затем затряслась, как осиновый лист на ветру. Но не от страха — от бешенства.

— Его святейшество! — прошипела она, и каждый звук в этом слове обжигал, как раскаленная игла. — Для тебя он — Его святейшество, невежественная ты тварь!

Я не отвела взгляда, но пальцы впились в край простыни, пока Карл, поспешно вмешавшись, не ответил:

— Он в отъезде, госпожа Розамунда. Ждем его возвращения со дня на день. — Его губы дрогнули в улыбке. — Его Святейшество хотел лично встретить вас в порту. Никто не предполагал... такого стечения обстоятельств.

Я прикусила губу, чтобы не выдать охвативших меня страха и волнения, и медленно ответила улыбкой:

— Благодарю, господин...

— Брамс, — он покраснел, будто юноша, признающийся в первой любви. — Карл Брамс, к вашим услугам. Я семейный лекарь рода Альвьер.

— Приятно познакомиться, пусть и при таких обстоятельствах. — Я намеренно сделала голос мягче, слабее, играя роль испуганной невинности. — Скажите, вы уже осматривали меня? Могу ли я вставать? И... — замялась, ощущая на себе немигающий, змеиный взгляд Ее Светлости. — Я бы хотела принять ванну.

Карл открыл рот, но Ее Светлость взмахом руки, резким, как удар кнута, остановила его:

— Оставь нас.

Едва дверь затворилась за лекарем, как она ринулась ко мне, впиваясь в меня взглядом, будто пытаясь пронзить насквозь.

— Не знаю, что ты задумала, мразь, — зашипела она. — Но у тебя ничего не выйдет. Ты и так схватила кусок, который не сможешь проглотить. Я не позволю тебе разрушить жизнь моего сына. И буду следить за тобой до самой свадьбы. И после.

Резко развернулась, не оставив мне ни шанса ответить.

Дверь захлопнулась с глухим стуком, оставив меня наедине с одной-единственной мыслью: «Кажется, мне крышка».