ГЛАВА 35

Утро наступило слишком быстро.

У меня был мандраж. Я стояла перед зеркалом и в который раз перевязывала на талии шифоновую ленту нежно-зеленого цвета. Но пальцы не слушались, и каждый раз вместо приличного банта получалась какая-то ерунда.

Совсем скоро он будет здесь…

О, Небеса, и откуда у меня вообще взялось столько смелости, чтобы играть в подобные игры с Его Святейшеством? Наверное, после нескольких дней заточения я тронулась умом.

Но почему тогда у меня так колотилось сердце, а перед глазами стоял его образ? Почему вот уже битый час, я нетерпеливо оборачивалась к окну, стоило только услышать звук проезжающей мимо коттеджа кареты?

Успокойся. Успокойся. Ты взрослая женщина. Мать. Успокойся же!

Фрида стояла у дверей, словно немой страж, с напряженным лицом наблюдая за моими тщетными попытками.

— Вместо того, чтобы прихорашиваться, тебе стоило бы измазать лицо сажей и устроить на голове воронье гнездо. Если будешь слишком красивой, Его Святейшество тебя точно украдет и посадит в неприступную башню, — пошутила она с нервной улыбкой, наконец, прервав тишину.

Неожиданно для самой себя я вся вспыхнула.

— Я не прихорашиваюсь!

Ответом мне стал выразительный взгляд, которым Фрида обвела неприличную кучу баночек с косметикой, стоящей на столике, а затем и груду платьев, которые были отбракованы для сегодняшней встречи.

У меня возникло чувство, словно меня поймали на месте преступления. От неловкости я слишком сильно дернула бант, и он порвался.

— Да, будь ты неладен!

Фрида тяжело вздохнула и, подхватив с комода золотистую ленту, подошла ко мне.

— Позволь я помогу.

Понимая, что если продолжу упорствовать, испорчу все окончательно, я сдалась и приподняла руки, позволив подруге помочь мне со сборами.

— Ну, вот… — кивнула она и, сделав пару шагов назад, окинула меня взглядом с ног до макушки. Покачала головой. — Нет, Марисель, ты слишком красива для сегодняшней встречи.

Затаив дыхание, я бросила взгляд в зеркало.

И замерла.

Из отражения на меня смотрела… незнакомка. Призрак той девушки, которой я могла бы стать в другой жизни. Воздушное платье цвета первого весеннего снега мягко обволакивало стан, подчеркивая хрупкость плеч и изящный изгиб шеи. Шифон струился при малейшем движении, словно живой, а золотистая лента на талии перехватывала его, словно луч солнца, удерживающий легкое облако.

Волосы были уложены сложными волнами, убраны с лица и закреплены скромными, но изящными заколками с жемчужинами. Они не сверкали, а мягко светились, оттеняя теплые персиковые пряди и нежность кожи.

Но больше всего меня поразили глаза. Аккуратно подкрашенные они казались еще больше, еще глубже. Их зеленый, цвет молодой листвы после дождя, горел на бледном лице собственным светом, заключая в себе всю тревогу, надежду и непростительную, опасную решимость сегодняшнего дня. Губы, лишь слегка тронутые розовой помадой, казались такими беззащитными, что я инстинктивно хотела прикусить их, спрятать эту красоту, которая вдруг показалась мне страшным оружием.

Может… Может это и правда слишком?

Но времени передумать у меня уже не было. Раздался стук в парадную дверь - четкий, размеренный, отдающийся металлом. И в доме словно все замерло.

С тяжелым вздохом Фрида пошла вниз. Я не дышала, вцепившись в подол платья, слушая, как щелкает засов. Негромкий разговор, затем тишина. Длинная-предлинная. И наконец, тяжелые, уверенные шаги по коридору.

Дверь в мою комнату скрипнула.

С пепельно-серым лицом Фрида стояла на пороге, вцепившись побелевшими пальцами в дверной косяк. В ее глазах теперь читалась не тревога, а нечто новое — почтительный, леденящий душу ужас.

— Марисель… — просипела она. — Он… здесь.

Что… Что ее так напугало?

Я сделала глубокий вдох, расправила плечи — последний жест отчаяния и надежды — и направилась к выходу.

Его Святейшество. И… Свидание. Были словами из разных миров, и я понятия не имела, что мне ждать. Он приехал за мной в экипаже с родовым гербом? Или может даже взял личную, более легкую коляску? А может решил, что мы поедем верхом? Но тогда ему следовало подготовить дамское седло…

В мыслях был полный хаос, но когда я ступила на порог, воздух застрял в легких.

На подъездной дорожке, загораживая собой всю узкую улочку, стояла строгая, угрюмая, укрепленная железными пластинами карета Инквизитора. Такая была бы в самый раз для перевозки преступников. Запряженные вороные лошади стояли, как вкопанные, словно неживые. Да, и на козлах сидел вовсе не кучер в ливрее, а мрачного вида человек в темном мундире с серебряными пуговицами — похоже из людей Инквизитора. Его лицо было бесстрастным и обращенным вперед, словно он вез пустой гроб.

Воздух вокруг кареты звенел ледяной, звенящей тишиной. Соседские ставни были прикрыты. На улице — ни души. Казалось, сама жизнь замерла в почтительном ужасе от этого мрачного экипажа.

Вся моя наигранная уверенность, все надежды на некое «свидание» развеялись как дым. По спине пробежал ледяной холод. Это был не приезд ухажера. Это была инквизиция, явившаяся за мной прямо к моему порогу.

Сердце упало и разбилось о дно желудка. Я стояла на крыльце в нежном платье, таком до безобразия неуместном на фоне этой черной, безмолвной громады, чувствуя себя самой последней дурой во всей вселенной.

И тогда дверца кареты беззвучно открылась.

Из темного, как смоль, проема медленно, с той самой нечеловеческой, хищной грацией, что была свойственна только ему, вышел Роан.

И одет он был не как светский кавалер, которого я, в безумии своем, возможно, ожидала увидеть. На нем был иссиня-черный строгий мундир Инквизитора и плотный плащ, подбитый соболем. Он был облачен не для свидания. Он был облачен для работы.

Его золотые глаза были прикованы ко мне. Я увидела, как зрачки его на миг сузились, уловив белизну моего платья, и весь мой образ — хрупкий и беззащитный. В его взгляде мелькнуло нечто стремительное и острое, почти… непереносимое. Не восхищение. Недовольство. Глубокая, стремительная досада, будто я своим видом нарушила какой-то его важный, невидимый план.

Он резко, почти порывисто, скинул с плеч свой тяжелый плащ и двумя шагами преодолел расстояние между нами.

— Надень, — его голос прозвучал тихо, но непреклонно. Он не дал мне опомниться, не дал возможности отказаться. Плотная ткань, еще хранящая холод утра и запах его кожи — ладана и мороза — накрыла меня с головой, мгновенно утяжелив плечи и скрыв от глаз все платье, всю эту дурацкую, ненужную нежность.

Я замерла, оглушенная этим внезапным вторжением. Я чувствовала вес его руки на своем плече, через ткань, чувствовала исходящее от него тепло.

— И не вздумай его снимать, — прозвучало прямо над ухом, обжигая чувствительную кожу дыханием. И в этом приказе сквозь недовольство сквозило что-то еще — свирепая, необъяснимая забота, похожая на угрозу.

Он развернулся и, не оглядываясь, шагнул к карете, оставив меня стоять на месте, закутанную в его плащ, в его запах, в его приказ. Сердце бешено колотилось где-то в горле, сбивая дыхание. Это был не арест, как я сначала подумала. Но и не свидание. Определенно, нет. Это было… что-то другое. Нечто более страшное и непонятное.

Он ждал у открытой дверцы, не оборачиваясь, и весь его вид — прямая спина, заведенные за спину руки — говорил о том, что обсуждению его слова не подлежат.

Я сделала шаг. Еще один. Плащ волочилась за мной по земле. Я чувствовала себя ребенком, закутавшимся в родительскую одежду, такой же маленькой и беспомощной перед его волей.

Он молча подал мне руку, чтобы помочь войти. Его пальцы, обтянутые тонкой черной кожей, сомкнулись на моей ладони с внезапной и обескураживающей нежностью, которая противоречила всей его холодной строгости.

Я рухнула на сиденье, и плащ разомкнулся, открывая его взгляду лишь клочок моего подола. Он сел напротив, откинулся на спинку сиденья и наконец-то посмотрел на меня прямо. В его глазах бушевала война между яростью и чем-то еще, темным и неистовым.

— Ты… — он начал и замолчал, сжав челюсти. Казалось, он с трудом подбирал слова, которые обычно давались ему так легко. — Ты не должна выглядеть как… это. На людях. Со мной. Это привлечет… ненужное внимание.

Он говорил о безопасности. О нормах. Но в тишине, повисшей после его слов, явственно звучало другое.

«Ты не можешь выглядеть так для других. Потому что это сведет меня с ума».

И наверное, я окончательно тронулась головой, потому после его слов…

Пальцы сжались на полах плаща, и я одним легким движением скинула его с плеч, не сводя взгляда с Роана. Не желая пропустить ни единую его реакцию. И была вознаграждена пожаром, вспыхнувшим в его золотых глазах.

— Тогда… — мой голос был тихим, грудным. — Если мы с тобой наедине, все в порядке?

Роан пожирал меня взглядом, будто был не в силах оторваться. Его пальцы сжались в кулаки, и он со свистом втянул в себя воздух.

— Ради вашей же безопасности… — со сводящей с ума хрипотцой произнес он. — Вам лучше все же остаться в плаще.

В темном крошечном пространстве внезапно стало жарко. Невыносимо жарко.

Экипаж двинулась с места, покачиваясь на ухабах, и в такт его движению наши колени почти касались, чтобы тут же отдалиться на волосок. Этого расстояния было достаточно, чтобы между ними проскакивала искра.

Я не подняла плащ, бросая Роану немой вызов на грани безумия. В его взгляде бушевала война между холодной яростью и чем-то темным, ненасытным, животным. Он дышал чуть слышно, через сжатые зубы, но каждый его выдох физически обжигал.

Мое собственное дыхание срывалось, становясь коротким и прерывистым. Грудь высоко поднималась под легким шифоном. Его взгляд на миг скользнул вниз и задержался там, прежде чем с невероятным усилием вернуться к моим глазам. Его пальцы впились в бархат сиденья.

В воздухе повисло молчание, густое, сладкое и пьянящее, как забродивший мед.

Я видела, как двигается кадык на его горле, видел крошечную пульсацию у него на виске. Он был на грани и заражал меня этой же безрассудностью. Моя кожа горела, и мне одновременно хотелось отшатнуться к стенке и… броситься вперед, чтобы стереть это ничтожное расстояние между нами, чтобы узнать, обожгусь я или нет.

И тогда его рука дрогнула. Он почти оторвал ее от сиденья, чтобы схватить. Притянуть. Сломать.

Я замерла, не в силах пошевельнуться, не в силах отвести взгляд. Готовая и к удару, и к поцелую.

Но он не двинулся. Лишь издал низкий, глухой звук, нечто среднее между стоном и рычанием, и с титаническим усилием разжал пальцы, опустив руку на колено.

Роан отвел глаза первым, резко повернув голову к окну, но я успела увидеть — в них не было ни капитуляции, ни спокойствия. Была лишь отложенная угроза. Была та же ярость, та же страсть, но загнанная в самые глубины, в самый прочный ледяной сейф его души, и теперь он лишь сидел, напряженный как струна, и смотрел на мелькающие улицы, не видя их.

Я выдохнула. Дрожь, которую я так старалась скрыть, наконец вырвалась наружу. Я судорожным жестом закуталась в его плащ и увидела, как уголок его рта дрогнул в усмешке.

— Куда… — я прочистила горло. — Куда мы едем?

— В место, которое тебе понравится.

Я была напугана, заинтригована, взбудоражена, возбуждена. Столько чувств в этой тесной коробке. Спрашивать больше я не решилась, ожидая, когда будущее само откроется мне. У меня было предчувствие, что эта передышка мне еще пригодится.

Наконец, экипаж остановился.

Роан вышел первым и подал мне руку. В то время как во мне все продолжало клокотать от того, что произошло, он, казалось, полностью вернул себе контроль. Его лицо было маской холодной непроницаемости, лишь в глубине золотых глаз тлела та самая опасная искра.

Стараясь не запутаться в полах плаща, я аккуратно ступила на брусчатку и, подняв голову, почувствовала, как по коже побежали мурашки.

Мы оказались перед зданием городской тюрьмы.

И это место, которое должно было мне понравиться ? Роан окончательно сошел с ума?

Я невольно подняла на него взгляд, ожидая объяснений, но он лишь сжал мои пальцы крепче, почти больно, и повел меня за собой. Каждый страж на пути замирал, вжимаясь в стены, выражая раболепный страх перед Инквизитором. Никто даже не смел смотреть на меня дольше мгновения.

Мы почти подошли к массивной лестнице, когда словно из ниоткуда материализовался еще один человек в черном мундире — еще один безликий слуга машины Роана.

— Ваше Святейшество, все готово к демонстрации, — доложил он, уставившись в пряжку на плече Роана.

— Продолжай следить за толпой. Никаких эксцессов, — отдал короткий, как удар хлыста, приказ Роан и, не замедляясь, повлек меня наверх.

Что же все-таки происходит? Сердце колотилось где-то в горле, смешивая страх с пьянящим адреналином.

Три лестничных пролета, пахнущих сырым камнем, страхом и дегтем, и мы оказались на широком забранном решеткой балконе, вид которого выходил на внутренний двор тюрьмы. В центре, безмолвная и неоспоримая, стояла виселица.

Я инстинктивно шагнула назад, но наткнулась на твердую грудь Роана. Его руки легли мне на плечи, тяжелые и не позволяющие отступить.

— Смотри, — его голос прозвучал прямо у моего уха, тихо и безжалостно. Пальцы мягко, но твердо обхватили мой подбородок, не позволяя отвернуться.

Внизу показались стражники, волочущие к эшафоту какого-то сгорбленного старика. Облаченные в грязные лохмотья, некогда бывшие дорогой одеждой, он являл поистине разрывающее душу зрелище. Едва ли на его спине и руках можно было найти живое место, он весь был покрыт глубокими ранами, некоторые из которых уже успели зарубцеваться, а другие еще кровоточили. Абсолютно седые волосы были грязными, скатавшимися в колтуны с запекшейся кровью.

У меня заболело в груди.

Кто это? Почему Роан привел меня сюда? Почему заставил смотреть на это?

И лишь когда старик взошел на эшафот и повернулся к нам лицом, меня накрыло чудовищное осознание.

Это не какой-то невинный старик.

Это был Фроб. Изменившийся настолько, что в нем едва ли можно было его узнать.

Словно почувствовав мой взгляд, он поднял голову, но вместо злости, надменности, самодовольства, которым он одаривал меня прежде, барон содрогнулся в ужасе и поспешно опустил взгляд.

Из-за этого я почувствовала себя странно.

От ряда стражей, стоящих у стены, отделился один и развернул перед собой пергамент.

— По воле Его Святейшества Верховного Инквизитора, слушайте приговор! Барон Честер Фроб, вам вменяется в вину: присвоение денег от налогов, организация преступного сговора с целью удушения свободной торговли и установления монополии, а также сознательное сокрытие и пособничество лицам, заподозренным в колдовстве, с целью получения личных выгод.

Каждое слово падало, как молот, и с каждым из них барон, казалось, уменьшался в размерах, превращаясь в еще более жалкую версию себя. Все его связи, все его богатства — всё оказалось прахом перед холодным, неумолимым механизмом, который привел в движение Роан.

Обвинения звучали так громко и пафосно. Но для меня, стоящей на этом балконе, это была всего лишь ширма. Аккуратная, юридически безупречная ширма, под которой крылась простая и страшная правда: он посмел тронуть то, что принадлежит Инквизитору.

Я чувствовала, как Роан не сводил с меня взгляда, наблюдая за каждым моим движением. Его пальцы сильнее сжали мои плечи.

— Никто, — прошелестел он так тихо, что слова были похожи на прикосновение паутины к коже, — кто причиняет тебе вред, не будет спать спокойно. Никто.

Слова повисли в воздухе, обжигая и завораживая. И в тишине, последовавшей за ними, из глубины памяти, как черная лужа, всплыл маслянистый взгляд, надменная усмешка, чувство удушья: «Ты даже представить не можешь, как легко я смогу уничтожить тебя, твою дочь, твои шахты и твою лавку».

Похожий на темницу замок, люди снаружи требующие моей смерти, и его разъяренное: «Шлюха!».

Отвратительно ласковое: «Я прощу тебе все, Марисель. Но взамен ты станешь моей женой».

Так долго… Так долго из-за этой мрази я чувствовала себя загнанным зверьком, ощущая липкий, всепоглощающий ужас. Ужас за себя, за Фледи, за всю хрупкую жизнь, которую я так отчаянно пыталась построить.

И теперь... теперь этот же человек стоял внизу, в грязном рваном платье, и для него мир сузился до размеров виселицы.

По спине пробежала ледяная волна, сменившаяся адским жаром. Это была не радость. Не торжество мести. Это было нечто большее, первобытное и всепоглощающее. Это было справедливость, облеченная в самую страшную и безоговорочную форму. Рука, которая карала, оказалась той же самой рукой, что сейчас лежала на моем плече — тяжелая, неумолимая, принадлежащая мне.

Я обернулась к Роану. Не для того, чтобы спрятаться. Я посмотрела на него, на его профиль, очерченный холодным утренним светом, на его непроницаемое, каменное лицо, в котором лишь по едва заметной жилке на виске можно было угадать бушующую внутри бурю.

И я поняла. Поняла, что его тихие слова — не просто обещание. Это был закон. Закон, который он только что воплотил в жизнь прямо у меня на глазах. И этот закон отныне защищал меня.

От чувства собственной значительности и одновременно полнейшей беззащитности перед этой силой у меня перехватило дыхание. Губы задрожали, и я судорожно сглотнула ком в горле, пытаясь хоть как-то обрести почву под ногами. В глазах потемнело, но на этот раз не от отчаяния, а от головокружительной, пугающей полноты ощущения происходящего. Он стер с лица земли человека, который терроризировал меня, даже не прикоснувшись к нему. Одним лишь росчерком пера.

И теперь эта безграничная нечеловеческая сила была на моей стороне.

Внизу чтец свернул пергамент.

Мое тело само потянулось к Роану, не в страхе, а в немом, инстинктивном признании этой новой, жуткой реальности. Я прижалась лбом к его плечу, к холодной ткани мундира, чувствуя, как мелкая дрожь бежит по моей спине.

Его рука скользнула с моего плеча на затылок, нежно и властно прижимая меня к себе, и в этом жесте было все: и «я знаю», и «я сделал это для тебя», и «теперь ты моя».

Раздался скрежет металла. И единственный рубящий звук, обернувшийся звоном.

Я вздрогнула.

Все было кончено.

Мои ноги подкосились, но Роан не дал мне упасть, подхватив меня на руки.

Потрясенная штормом эмоций, я подняла на него взгляд. Его глаза были тяжелыми, полными той самой «отложенной угрозы», которая теперь, казалось, была направлена на весь мир ради меня.

— Нравится?

Это был вопрос безумца, для которого границы между «хорошим» и «плохим», «правильным» и «неправильным» исчезли напрочь. Но этот мир сделал меня такой же чокнутой, потому что вместо того, чтобы отшатнуться от Роана, слезть с его рук и кинуться прочь без оглядки, я поняла, что мне действительно понравилось .

Произошедшее было жестоким для человека из современного мира. Но здесь… мир здесь был совершенно другим. И я, кажется, окончательно с этим смирилась.

Поэтому вместо ответа на его вопрос, я потянулась к нему, и он тот час же отреагировал на мой порыв и накрыл мои губы в жестком, сводящим с ума поцелуе.

Я хотела равенства. Хотела партнерства. Но это невозможно, пока один не принимает другого. И Роан… Роан был именно таким. Жестоким Инквизитором, который перевернет ради меня весь мир. Другим он стать не мог. И мне это было и не нужно.

Что сказать… Да, я точно сошла с ума. Только сумасшедшая могла влюбиться в такого безумца.