Глава 7

(Герман)

Вот так всегда. Убери одну проблему и тут же вырастает другая. Только разжег в Алечке тот огонь, что тлел под пеплом ее брака, глядь, а на пороге уже стоит Лина. С ключом. С претензией во взгляде. С глупой уверенностью, что она здесь что-то решает.

Стоит и смотрит на Алю, будто та муха на дорогом гобелене. А Алечка за моей спиной вся сжалась, я чувствую ее дрожь даже сквозь пространство. Глупышка. Боится, что сейчас начнется базар, крики, выяснение, кто чья собственность.

Не дождется.

Лина скалит свои идеальные, за мои деньги отбеленные зубы.

— Герман, милый. А это что за трогательная сценка? Не представишь свою пассию?

Она думает, что удар попал в цель. Что ее появление – как ушат ледяной воды на наш только что разгоревшийся костер. Она не понимает, что ее присутствие здесь – это лишняя растопка.

Я не двигаюсь. Не повышаю голос. Смотрю на нее, и мне почти скучно. Мы оттанцевали этот танец с ней давно. Страсть была жаркой, пока не выгорела дотла. Остались удобство и взаимная выгода. Она – красивая, неглупая, но аксессуар для светских раутов и постели без лишних вопросов. Я – стабильность, дорогие подарки и статус для женщины, которая рядом с Германом Гордеевым.

Но все имеет срок годности. Ее срок истек ровно в тот момент, когда я увидел в глазах Алечки не выученную пошлость, а настоящую, дикую искру.

— Ключ, — говорю я ровно, протягиваю ладонь. Никаких эмоций. Констатация факта.

Она замирает, красивое лицо искажается обидой. Весь этот год она играла в хозяйку, а я позволял. Удобно было. Но играть – не значит быть ею.

— Ты серьезно? Из-за этой… девочки? — ее взгляд снова скользит по Але, унижает, пытается раздавить. Я вижу, как Аля съеживается еще сильнее.

— Ключ, — повторяю я, не меняя интонации. — Ты меня слышала. Он тебе больше не понадобится.

Она с силой швыряет ключ-карту на пол. Звук пластика о камень – как прискорбный шепот, единственный звук, нарушающий тишину.

— Нашел себе новую куклу? — ее голос срывается на визгливую нотку. Она не выдерживает моего спокойствия. — Надолго ли? А ничего, что это жена твоего сына?

Вот он, ее коронный удар: посеять сомнение, унизить соперницу, поставить под вопрос мою серьезность. Старая, как мир, тактика. И против Али почти что действенная.

Я медленно наклоняюсь, поднимаю ключ. Холодный кусок пластика. Символ доступа, который я ей сейчас аннулирую.

— Дверь закрой с той стороны, — говорю я, глядя прямо на нее. — И не появляйся здесь больше.

В ее глазах настоящая ярость. Ее, Лину, вышвыривают как надоевшую вещь. И ради кого? Ради жены его никчемного сынишки? Красочно читаю в ее глазах. Да, она знает, кто такая Аля. Она всегда все знает. Это часть ее угрозы.

Она что-то бормочет, проклятие или обещание мести, но я уже разворачиваюсь к ней спиной. Высшая форма презрения. Слышу, как дверь лифта с шипением закрывается, увозя ее, яд и ее разбитое самолюбие.

Тишина. Густая, как смола. И Алечка. Дышу ее запахом: смесь страха, ревности и того возбуждения, что я в ней только что разжег. Пьяняще.

Мысли о сыне, о его тупой похоти, о его равнодушии к этой жемчужине – отшвыриваю, как мусор. Теперь в голове только она. Ее тело, ее дыхание, ее испуганные глаза.

Мое желание, тяжелое и налитое свинцом, требует немедленной разрядки. Но нет. Терпение, Герман. Награда будет стоить того. Я дам ей то, о чем она молила вчера в машине. Буду давать снова и снова. Какое же это наслаждение – ласкать, нежить, пробуждать такую куколку. Подобных Але у меня не было никогда. А теперь есть. И я буду ее лелеять. По-своему.

Поворачиваюсь к ней. Стоит, прижавшись к стеклянной стене, глаза – два испуганных озера. В них мечется тот самый чертенок, что я выпустил на волю.

Подхожу. Медленно. Даю ей прочувствовать каждый мой шаг. Она не убегает. Хорошая девочка.

— Ты вчера сказала, что хочешь ласки, — наклоняюсь ближе, так, чтобы она чувствовала мое дыхание на своей коже. — Но ласка – это не только нежность. Это в первую очередь внимание. Полное, тотальное. Умение отдавать и… принимать. Ты готова принимать?

Она пытается кивнуть, но получается неуверенно, почти по-детски.

— Доверяешь мне?

Ее взгляд на миг застревает на моем, полный сомнений и того самого, порочного любопытства, что я в ней взрастил.

— Да… — выдыхает она.

Этого достаточно. Беру ее за руку – холодные, дрожащие пальчики – и веду в спальню. Не в гостевую. В мою. Здесь пахнет мной, дорогим деревом и властью. Здесь все решаю я.

Останавливаю ее посреди комнаты. Мягко, не спеша, берусь за край ее кашемирового свитера.

— Подними руки, Алечка.

Она послушно поднимает, и я стягиваю свитер через голову. Он падает бесшумно на пол. Она стоит в бюстгальтере, купленном мной, ее кожа горит румянцем смущения. Прелестна. Дышит часто, поверхностно, грудь высоко вздымается под кружевными чашечками.

— Руки вперед, — говорю я тихо, но так, чтобы это прозвучало приказом. — Сомкни запястья.

Она смотрит на меня с немым вопросом, но подчиняется. Ее запястья хрупкие, бледные. Достаю из ящика шелковый галстук: темно-бордовый, почти черный в этом свете. Аккуратно, не причиняя боли, обматываю его вокруг ее сомкнутых запястий, затягиваю надежный, но не тугой узел. Она смотрит на свою новую скованность со странным смесью ужаса и возбуждения.

Затем подношу к ее глазам другой галстук, шелковый, холодный.

— А теперь главное правило. Чувствовать. Только чувствовать. Не думать. Не анализировать. Глаза будут отдыхать.

Повязываю повязку. Шелк мягко ложится на ее лицо, скрывая испуганные глаза. Теперь она – лишь бледное личико, дрожащие губы и полная, безропотная зависимость от меня. Лишенная зрения, она вся превратилась в один большой, трепетный нерв.

— Тихо, — шепчу я ей прямо в ухо, чувствуя, как она вздрагивает. — Расслабься. Дыши. И слушай свое тело.

Мои пальцы скользят по ее шее. Легко, едва касаясь. Она замирает, затаив дыхание. Ее кожа под моими пальцами горячая, шелковистая. Я чувствую бешеную пульсацию крови в ее сонной артерии. Испуг. Возбуждение.

— Слышишь? — мой голос низкий, только для нее. — Это твое сердце. Оно стучит для меня сейчас.

Я целую основание ее шеи, вожу языком по нежной коже, чувствуя ее солоноватый вкус, запах ее шампуня и чего-то неуловимого, только ее. Она издает тихий, сдавленный стон. Ее голова сама запрокидывается, подставляя шею для новых поцелуев.

Мои руки скользят ниже. Расстегиваю и стягиваю с нее брюки. Она позволяет, лишь слегка переступая с ноги на ногу, когда ткань падает на пол. Теперь она стоит в одном белье, со связанными руками и повязкой на глазах. Ее тело напряжено, но уже не сопротивляется. Оно ждет.

Веду ее к кровати. Она идет послушно, как сомнамбула, полностью полагаясь на мои руки. Кладу ее на спину.

— Руки за голову, — командую. — И не двигай. Только чувствуй.

Она закидывает связанные руки за голову, и эта поза выгибает ее грудь вперед, подставляя ее под мой взгляд. Яркие пятна румянца горят на ее щеках. Она судорожно сглатывает, и звук этот в тишине комнаты кажется оглушительным.

Сажусь рядом. Мои ладони ложатся на ее талию. Жесткие, шершавые. Провожу по ее бокам, чувствуя, как мурашки бегут за моими прикосновениями.

— Хорошая девочка, — шепчу я.

Мои поцелуи сползают ниже. С шеи на ключицы. С ключиц на ту самую нежную впадинку между грудями. Языком вожу по краю кружевного лифчика, чувствуя, как ее сосок тут же набухает, упираясь в ткань. Она стонет, ее бедра непроизвольно вздрагивают.

— Пожалуйста… — срывается с ее губ шепот, полный отчаяния и мольбы.

— Что «пожалуйста», Алечка? — спрашиваю я, целуя ее живот, чувствуя, как он втягивается от моего прикосновения. — Говори.

— Не знаю… Герман… я не могу…

— Можешь. Ты хочешь больше. Ты хочешь, чтобы я коснулся тебя там. Где ты сейчас вся горишь. Да?

Она лишь громче стонет в ответ, и ее ноги сами раздвигаются чуть шире. Ее тело говорит за нее.

Мои руки мягко, но неумолимо раздвигают ее бедра окончательно. Она не сопротивляется, покорная, опьяненная. Последняя преграда – жалкий клочок кружевных трусиков – легко отодвинут в сторону.

И вот она. Вся. Раскрытая. Влажная. Пылающая. И как отчаянно хочет… вся рвется навстречу, тихо стонет, потеряв всякий стыд.

— Сейчас, моя маленькая, сейчас… — мое дыхание обжигает ее самую сокровенную кожу, и я чувствую, как все ее существо замирает в предвкушении.

Мой язык медленно, нежно проводит по ее распустившимся, бархатистым губам.

Она замирает с обрывающимся вздохом.

И вот он. Пьянящий, сладкий, греховный вкус. Ее вкус. Я погружаюсь в него, и ее сдавленный, восторженный крик, когда я нахожу тот самый, чувствительный бугорок, ее сладкий клитор, и посвящаю ему все свое внимание, говорит мне лишь одно: охота окончена. Трофей не просто добыт. Он сдается.

Так сладко.