Глава 42

А потом была машина. И прихожая. И спальня. И душ.

И утро, проведённое в постели, вместе, в тишине и неге, когда нам в принципе было всё равно день за окнами или ночь. Будни сегодня или выходной.

Думать хотелось только о будущем. И смотреть только на фотографии домов, что привёз риелтор. И мечтать о детской комнате с белой круглой кроваткой, что так запала в душу.

Но хочешь не хочешь, а мысли снова возвращались к «нашим баранам».

— Рос, а куда делись все твои натурщицы? — хожу я по кухне с телефоном в руке и Тёмкиной рубашке на голое тело. Вот что подобрала на полу, чтобы прикрыть наготу, в том и хожу. Как все девочки, тоже люблю мужские, а особенно ношеные, пропахшие за день запахом моего мужчины рубашки.

— Если ты звонишь узнать всё ли в порядке с Эллой, уверяю тебя, с ней всё в порядке. И да, она всё ещё у меня, — слышу я звук поцелуя, Элкин сдавленный смешок и скрип матраса, на который заваливается Рос. — А натурщиц разогнал. Надоели. И вообще я расстроился из-за отца, был в депрессии.

— Ты был в депрессии? — облизываю я палец, закрывая банку с майонезом. Что-то так захотелось оливье, что я даже не поленилась сварить овощи и отправила Артемона за колбасой и горошком. А когда он ушёл, набрала брата.

— Я художник или где? — картинно обижается он. — Натура нежная, творческая, ранимая.

— Слушай меня, ранимая натура, я не буду разговаривать с отцом. Ты знаешь, как я к нему относилась до этого, а теперь отношусь ещё хуже. Этот мудак продал меня дважды. Сначала выставил на улицу, оставив без квартиры. А теперь сорвал мою свадьбу. Слышишь? Мою. Свадьбу. И я знаю, что тебе плевать. Но снимай с колен тощую задницу своей новой подружки. Езжай в больницу. И до той поры пока ты не узнаешь кто ему заплатил, и всю правду об этом, ты мне не брат. Понял?

— Так, по первому пункту всё, — слышу я в трубку возню. — Только, кажется, у меня получилось наоборот. Ты точно сказала «снимай с колен», а не «тащи на колени»? Прости, перепутал. Но ничего. Надеюсь, с остальным я справлюсь.

— Попробуй только не справится! — рычу я, выключая телефон, когда там начинаются такие характерные и привычные для Ростиса звуки. Причём он может и не обратить внимание на то, что телефон включён. И трахать там Эллочку до изнеможения, будь рядом не то, что телефон на связи, хоть репортёры с камерами.

Но, чёрт побери, как же он заводит этой своей раскрепощённостью. Я еле дождалась мужа. И совершенно ошеломила его своим напором.

— Ты прямо аппассионатища, — едва переводит он дыхание, распластавшись поперёк кровати. — И не подозревал в тебе столько страсти.

— Я десять дней переживала, что мы могли быть родственниками.

— Хочешь сказать, что десять дней мы грустно занимались сексом в полноги? — ржёт он.

— Да, поэтому больше не хочу себе ни в чём отказывать.

— А мне кажется нам надо чаще ездить к Росу.

«Или звонить», — мягко добавляю я про себя.

— Доделаешь салат? — разваливаюсь я рядом. И знаю, как сейчас полезли на лоб его глаза, но кто же будет перечить женщине после такого секса? К тому же беременной женщине!

— Ну как? — преданно заглядывает он в мои глаза, когда я ем прямо из салатника.

— Божественно, — жую я, закатывая глаза. — А что ты ещё купил?

— Много чего, но я тут подумал, — улыбается он. Робко тянется своей ложкой к салату, но я жёстко останавливаю её своей.

После небольшой дуэли на столовых приборах за еду, я остаюсь победительницей. А он, повесив голову на грудь, стойко принимает своё поражение.

— Так о чём ты там подумал? — пододвигаю я ему салат, сыто отваливаясь к спинке стула. — Что скоро меня не прокормишь?

— Ага, — жадно выскребает он остатки. — А ещё, что на улице такая чудесная погода. Тепло. Солнечно. Поехали к Вальке?

— Куда?

— За город. На его фабрику.

— Поехали, — легко соглашаюсь я, недооценив коварство своего мужа.

— А заодно посмотрим один из домов, — разворачивает он ко мне лежащие на столе проспекты. — Я уже договорился.

— Тот, который понравился тебе? — прищуриваюсь я.

— Но обещаю, выберем мы всё равно тот, который понравится тебе, — целует он меня, поднимаясь.

Но Танков бы был не Танков, если бы всё было так просто: посмотреть дом.

Нет, дом нам отдали в полное распоряжение на два дня.

И его бежевые стены, деревянные полы, отделанный камнем фасад и настоящий камин в гостиной, к вечеру потрескивавший горящими поленьями не просто не оставили меня равнодушной. Я влюбилась в этот дом без памяти.

В его уютную лужайку на заднем дворе, где мы жарили шашлыки. В бассейн с тёплой водой, приятно попахивающей озоном, где плавали как утята: Артём с Валькой наперегонки, а мы с Ленкой лениво покачиваясь на надувных матрасах в поднятой ими волне.

Это был не дом — это была сказка. Сказка, которую легко можно было сделать былью. А для этого всего лишь сказать «да», снять с мебели целлофановые чехлы и…всё! Но мне великодушно предоставили право выбора и время на раздумье.

Коварный, коварнейший, наиковарнейший Танков!

— Смотри, — лежим мы с Ленкой перед камином на толстом лохматом ковре и пялимся в её ноутбук. Вернее, я только смотрю, а она ещё тыкает по папочкам на рабочем столе экрана. — Если хочешь, я легко могу сделать это в фотошопе. Взять твою фотографию отдельно, Артёма — отдельно и будет общая. Свадебная.

— Даже не знаю, стоит ли, — вздыхаю я. — Я и смотреть-то их не хочу, эти снимки, разве что на Артёма, — слегка оборачиваюсь я, чтобы глянуть, чем там занимаются эти двое мужеского пола: Тёма и Валька. Ожидаемо что-то обсуждают, причём с такими лицами, что я точно знаю: говорят о делах и не о самых приятных.

— Артём, Артём, — открывает Ленка очередную папку и сердце у меня замирает. Боже, какой он красивый! На него можно смотреть вечно. Он — бесконечен. Или просто я его так люблю.

Его тоже засняли в оранжерее. Он, как и я, дурачился с музыкальными инструментами, сотрясал хлипкую арочку, увитую искусственными цветами, и зарывался носом в настоящие цветы.

— Мои даже не показывай, — предупреждающе поднимаю я руку, когда она наводит курсор на папку «Лана». — Может когда-нибудь я научусь смотреть на эти фотографии спокойно, а пока у меня посттравматический синдром, когда я вспоминаю, что нам пришлось пережить на собственной свадьбе, — вздыхаю я.

— Я принесла их не затем, чтобы тебя расстраивать, — открывает Лена новую папку. — А потому, что возможно, ты увидишь что-нибудь полезное.

И она едва успевает это произнести, как я вижу отца.

Сцепляю зубы до боли. Сколько ему сейчас? К шестидесяти? А он всё ещё хорош собой. Они так похожи с Ростисом. Тот же рост, та же стать, та же обезоруживающая улыбка. И одет он не как бич, а как джентльмен. На себе любимом он никогда не экономит. Правда, на нём далеко не фрак, а так что-то повседневное. Явно знал, что свадьба не состоится, или что он на ней не задержится.

Росу достались от него и самоуверенность, и наглость, и пофигизм, и, наверно, то же потребительское отношение к женщинам. Правда, отец был потребителем во всём. А Рос всё же просто боялся привязываться. И подозреваю, в этом тоже заслуга отца. Хоть Ранимый Художник и говорит, что это его Муза постоянно требует новых ощущений, он не виноват. На самом деле ему правда всё слишком быстро наскучивает.

Когда я была маленькой, но уже не настолько безмозглой, чтобы не понимать, как отец всё сильнее охладевает ко мне, чем старше я становлюсь. В общем, лет в восемь, я безумно хотела быть мальчиком. Стала носить только брюки. Сама отстригла косу. Так хотела, чтобы отец меня любил. А он только грустно улыбался или презрительно морщился, и всегда говорил: «Девочки! Что с вас возьмёшь? Вырастешь и пойдёшь по рукам». Когда я стала старше, то решила, что это его вариант бессмертных строк: «О, женщины, вам имя — вероломство!» и перестала переживать о своём несовершенстве.

— А это кто? — такаю я пальцем в женщину, что стоит рядом с отцом. Ну, чистой воды монашка. Во всём чёрном. Тёмное платье до пят. Если бы не шляпа с широкими полями, а повязанный платок, то ей бы икону в руки и в Крестный ход. А так она выглядит скорее светски, чем скромно и благочестиво.

— Артём! — машет рукой Ленка.

— Уже тут, — скользнув по моей спине рукой, садится он рядом и округляет глаза…