Глава 9

— Так и думала, — ставлю перед ним кефир.

— Спасибо! — поднимает он голову, трёт глаза, надевает очки.

— Тём, — качаю я головой жестом «не надо этих благодарностей». — Прости, что я болтала с Леркой и разрядила телефон. Прости, что задержалась и не предупредила. Я не подумала, что ты будешь так волноваться. И прости за эту пощёчину.

— Я заслужил. Только не в этом дело, Лан, — встаёт он. И я второй раз подавляю порыв его обнять, хотя вот он, такой родной, такой тёплый, такой близкий, мой сильный красивый раненый лев.

Расправив плечи, он протягивает мне свой телефон, и подхватив стакан с кефиром, уходит на диван.

И у меня останавливается сердце, глядя на экран.

На этой фотографии я целуюсь с Захаром. Да, да, именно так это и выглядит, снятое с моей спины: Захар, склонив набок голову, я, потянувшись к его губам, и вечерние сумерки, в которых мы «горячо» прощаемся.

— И там ещё одна, — слышу я глубокий вздох.

Сердце у меня уже стоит. Теперь отказывают и лёгкие, не давая вздохнуть. На втором снимке — смятый чек. В котором чёрным по белому: кефир «Сосновский», презервативы «Дюрекс», жевательная резинка «Орбит» и дальше сигареты, которые (я седьмым чувством догадываюсь) курит именно Захар.

Я не сажусь, падаю перед ним на диван.

Мне страшно поднять глаза. Страшно представить, что чувствует тот, что просто за меня волновался. И как для него всё это выглядит: мы купили презервативы, меня не было три часа, мы целуемся, прощаясь. И как для него прозвучало это моё «гуляла» и всё.

Мне страшно видеть его сложенные вместе руки, прижатые к губам.

— Кто тебе это прислал?

— А ты как думаешь?

Я много чего думаю. Но уверена, что бегать по урнам, собирая чеки, по указке Захара за моей спиной могла только Светочка. Для всякой «грязной» работёнки он и держит её на коротком поводке.

А ещё: какая же я дура, раз меня так легко и нелепо подставили. И ведь даже не почувствовала подвоха. Дёргалась, нервничала, всё что угодно, только не думала. И вляпалась просто классически.

И хуже всего, что всё, что бы я сейчас ни сказала прозвучит жалко. Я уже оправдывалась, когда пришла. Я уже соврала, что «гуляла». И уверена, он это почувствовал: фальшь и мой дурацкий обман. И слишком расстроен, чтобы мне пробиться сквозь заслон его скорби, неверия и отрицания, но я всё же пробую.

Я вручаю ему свой телефон с фото.

И пока он закрывает глаза, не желая это видеть, и тяжело выдыхает, чтобы как я пару минут назад снова набрать полную грудь воздуха, тянусь через столик и беру его за руку.

— Тебе не кажется, что нас пытаются поссорить?

— Лан, это был невинный жест, — сжимает он мои пальцы. — И как бы это не выглядело, разговор был сугубо деловой. Она сказала: «Не слушай его!» про моего отца и прошла дальше.

— Тём, мы говорили о тебе. И вдруг он наклонился и спросил не грязная ли у него щека. Но как бы это ни выглядело, я с ним не целовалась и не собиралась. Мы поговорили, и он ушёл.

— Я знал, что это был Захар. Грязный след у тебя на щеке, он оставил его, чтобы я точно знал, что это был он. Что вы виделись. А потом прислал эти фото.

— Но зачем?!

— Ты уже ответила на свой вопрос, — прижимает он мою руку к губам, и меня током пробивает от этого, такого привычного, прикосновения, по которому я уже так сильно успела соскучиться. — Чтобы мы поссорились.

— Но зачем? — искренне не понимаю я.

— Непрочные отношения это рушит. На раз. Ты промолчала, соврала, скрыла, значит, тебе понравилось его внимание. Если эту встречу ты решишь утаить от меня, значит, он может рассчитывать, что утаишь и следующую. А на следующей не ограничиться одним разговором.

— Он вообще тебе друг? — качаю я головой, глядя в его любимые глаза.

— Конечно. Иначе не оставил бы эту «метку» на щеке. Меня он поставил в известность. А дальше выбор был за тобой. Что тебе дороже: я или приятная интрижка с Захаром.

— Серьёзно?!

— Вполне.

— Но это же подстава. Особенно эти фото.

— И я это знаю, в том-то и дело. Знаю, что разговор был обо мне, иначе он не заставил бы тебя задержаться. И знаю этот его трюк с якобы поцелуем. Я всё это знаю. И, если ты выберешь его, я тоже должен был узнать. И тогда просто предъявить тебе эти фото, и на этом всё.

— Зачем же тогда будут нужны эти фальшивые снимки, если уже можно будет наделать настоящих?

— Потому что не будет настоящих, пока мы не расстанемся.

— Ах, ну да, он же тебе друг. Настоящий. И дай-ка догадаюсь, — у меня аж в горле пересыхает. Я забираю у него руку и отпиваю кефир. Залихватски вытираю рот рукавом. — Он бы съехал, да? Захар? Я бы тебя бросила, а он бы съехал? Такой расклад?

— Угу, — пьёт он после меня. Глотает густой холодный напиток, пока я качаю головой и мысленно шлю на их упругие задницы рои жалящих ос. Чтобы они потом неделю сидеть не смогли, засранцы, за эти свои трюки. — Или не съехал, — тоже вытирает он рот рукой.

— И ты… — просто нет у меня слов. — Неужели ты во мне засомневался?!

— Нет, — уверенно качает он головой.

— Зачем же тогда мы ссоримся?

— Сейчас объясню, — встаёт он и за руку выводит меня из-за стола, что нас разделяет. — Вот за этим? — шепчет он.

А потом привлекает к себе. Нежно-нежно. Осторожно-осторожно. Словно я стеклянная. Словно мы только что познакомились. Такая скованность, сдержанность, будто неловкость в его движениях.

«Боже, мы и правда словно миллиард лет не виделись и почти забыли друг друга», — обнимаю я его, прижимаюсь, растекаюсь лужицей у него на груди.

Нет, вплавляюсь в него как олово в медь. Но в этой доменной печи его рук, адском пламени его поцелуя из нас получается не сплав, а кевлар — бронезащита, которую не погнуть, не пробить, не разрушить. Никому. Потому что мы созданы друг для друга. И мы вместе.

— Я так люблю тебя, — выдыхаю я в его губы, — что готова убить, лишь бы ты не достался никаким Эллочкам.

— Я твой, невозможная моя, весь твой. И сердцем, и душой, и телом, и мыслями, и снами, и мечтами. Я скорее умру, чем тебя предам. У меня полгода никого не было с того самого дня, как ты появилась в офисе, а ты на меня даже не смотрела. Только не спрашивай меня как я справлялся, — улыбается он.

— Почему у меня такое чувство, что с утра прошло как раз полгода? — снимаю я с него очки, рубашку и заваливаю на диван.

— Всё разговоры потом? — сам избавляется он от ассортимента нижней одежды, представленной на наших телах.

— К чёрту разговоры! — решаю я оседлать этого Неприручённого Льва.

И не знаю, как у других дрессировщиц, а мой рычит исключительно по делу.

Рычит, урчит, мычит, пыхтит, стонет, матерится и… мурлычет, весь мокрый, откинувшись на диванные подушки.

— Что это было, Неукротимая моя? — поднимает он голову.

— Урок доверия, мой свирепый ревнивый лев, — освобождаю я его хвостик от резинки и взлохмачиваю волосы.

— Слушай, я, конечно, понимаю, диета все дела, — резко садится он вместе со мной. — Но я видел ты там мясо купила. Хочешь, я пожарю? Раз уж ты тут весь день убиралась. Ужин с меня.

— А я пожалуюсь тебе на Захара. Представляешь, он сказал, что я плохо одета, — надуваю я губы.

— Бесподобная моя, этот приём называется «негхит», — смеётся он. — Ему пришлось тебя немного деморализовать, чтобы лишить возможности мыслить критично.