Глава 16

Всю ночь мне не удается сомкнуть глаз. Все ворочаюсь с боку на бок тревожно, терзаемая лютым беспокойством, словно новый день, именно этот, должен стать апогеем моих страхов.

Слезы… их давно не было. Я смотрела на свою жизнь сухими глазами.

Я не понимаю, что испытываю всю последнюю неделю, во мне, как черви, копошатся разные эмоции и просто сводят с ума. Я не знаю за что зацепиться и о чем подумать: о Диме и моих чувствах к нему, о Митеньке, которого я своим молчанием обрекаю на жизнь без отца, о работе, или о шпионе, которого я так и не смогла вычислить, о странном поведении Горелова или Андрее, который кажется мне искренним фанатиком своей работы, но от присутствия которого меня, все равно, знобит. Все смешалось воедино в одном водовороте: мысли и чувства, превратившись в вязкое болото, способное меня поглотить.

Я закрываю глаза, в надежде увидеть сны, но вокруг меня все те же лица с ужимками и гримасами – все они кружатся и мелькают в дьявольском в хороводе.

Чем ближе к рассвету – тем больше страха перед предстоящим днём.

Взъерошив всю постель и себя, посмотрев на часы, встаю с кровати, больше не имея сил находиться в давящих четырёх стенах. Собравшись и умывшись, еду на работу.

***

Ни горячий ореховый капучино из моей любимой кофейни, ни трещотка-Лида своими рассказами – не может затмить весь переполох, творящийся внутри меня.

Я из последних сил натягиваю на лицо улыбку, входя вместе с ней в большой ярко-освещённый мраморный холл здания компании «Bars» через непрерывно-вращающиеся двери. Предъявив пропуска, проталкиваемся через турникет к толпе коллег, ожидающих лифта.

Девочки-сотрудницы рядом перешептываются с друг другом и хихикают, ни на миг не замолкая, поэтому я уже не понимаю, что мне говорит Лида. Разговоры накладываются один на другой, интерферируют, превращаясь в одну сплошную головную боль, которая уже барабанит в висках.

Сквозь шелест преимущественно женских голосов слышу, как кто-то произносит имя Димы, и непроизвольно оборачиваюсь в сторону, в надежде увидеть и сам объект оживлённых разговоров. Я не видела его несколько дней, с того самого вечера, когда он привез меня домой и, уходя, как мне казалось, оставил за собой обнадеживающее многоточие от которого тогда всё сжалось внутри.

Когда мои глаза находят его, сердце замирает.

Взгляд застывает на нем, на самом леденящем образе из всех, что я когда-либо видела. От одного лишь его вида озноб по коже. И даже рядом идущий улыбчивый Андрей не может смягчить впечатление арктического холода, веющего от снежного Барса.

Они подходят к мужчине почтенного возраста, похожего на пойнтера, взявшего след, и, с особым уважением пожимая друг другу руки, начинают вести беседу, сохраняя серьезность лиц.

Я же не могу оторвать глаз от Димы: безупречно красив, умен, невероятно богат, с неповторимым мужским шармом и глазами цвета насыщенных изумрудов, взгляд которых пригвождает не только меня к месту своей надменностью и врожденной легкой брезгливостью, что бесит до скрежета в зубах, но, в то же время восторгает.

Судя по восхищенным женским вздохам, я такая не одна…

Будто почувствовав, что я разглядываю его, он оборачивается и смотрит в мою сторону. Внутри все сжимается. Слышу стук собственного сердца, будь оно проклято.

Прерывает разговор, и, тактично кивнув своим собеседникам, разворачивается, чтобы уйти, но останавливается для того, чтобы забрать у Андрея протянутый ему большой белый конверт, и только потом направляется к своему персональному лифту, жестом подзывая меня, к немалому удивлению наших сплетниц.

Внутри все рвётся по швам от волнения.

Я очень отчетливо помню это слово – ощущение, чувствую его прямо под кожей. Каждый ее сантиметр, казалось, покрылся мурашками.

Не дожидаясь повторного приглашения делаю шаг в кабину подошедшего лифта, следом за ним. Словно непримиримые оппоненты мы расходимся по ее сторонам вставая друг против друга, оба облокотившись на алюминиевые настенные поручни.

Смотрю перед собой, прямо ему в глаза и понимаю, что, как и год назад, я все так же неизлечимо больна. Больна чувствами к почти женатому мужчине.

Когда-то именно здесь я впервые ощутила его мощную сексуальную энергетику, которая до сих пор заставляет меня беспокойно переступать с ноги на ногу. Здесь. В этом лифте.

Как тогда, меня тянет к нему…

Стоит мне сделать всего один шаг вперед и я, грудью прикоснусь к его горячему, крепкому телу.

Воображение рисует дразнящие, эротичные картинки, красочно манящие, бесстыдно кричащие о близости с ним.

Сердцебиение предательски выдает меня. Мне кажется, что его стук, эхом отражается от зеркальных панелей.

Мы вздыхаем оба, на удивление синхронно…

– Нам нужно поговорить, – произносим одно и тоже одновременно. Одновременно же замолкаем.

Пытаюсь отвлечься от его, вызывающей волнение, близости, но это совершенно невозможно. Мое тело предательски реагирует на его присутствие рядом со мной. На мгновение прикрываю глаза, пряча за ресницами свои чувства, а после решительно раскрываю их и вдыхаю до дрожи манящий аромат дорогого парфюма с явно выделяющимися древесными нотками…

Барс с прищуром наблюдает за моей сумасшедшей ломкой. И только по едва заметному напряжению рук, до предела сжимающих тот самый белый конверт и металлический поручень, можно догадаться насколько он взволнован.

Чем?

Предстоящим разговором?

Кусаю нижнюю губу, чтобы не издать никаких звуков. И мысленно молюсь, чтобы лифт быстрее довёз нас до нужного этажа. Надо признать, что близость этого мужчины действует на меня как просроченное лекарство – сначала даёт ложное ощущение здоровья, а потом отпускает и заставляет пережить всю боль в двойном размере. Мне все сложнее держать себя под контролем и не поддаваться сильным чувствам, делающим меня слабее.

Но, наверное, именно это мне и нравится – испытывать каждую секунду с ним эмоции. И неважно какие они, главное, что я их испытываю. Ведь ещё недавно, мне казалось, что я утратила данную возможность.

– Ребенок, – своим пронзительным взглядом изучает меня, лезет под кожу, – скажи мне, чей он?

От неожиданного вопроса я дернулась вместе с остановившимся лифтом.

Я чувствую, как страх лишиться сына охватывает каждую мою клетку. Закрываю глаза, стараясь справиться с внутренней истерикой и ненавистью к себе. Ненавижу себя. Ненавижу за каждое неправильно принятое решение. Пришло время исправлять свои ошибки.

– Твой.

Но ни мой ответ, ни мое волнение нисколько его не трогает. Без малейших эмоции на лице он медленно разрывает край конверта, что все это время держал в руке, и достаёт всего один заветный листочек. Раскрыв его, пробегает глазами по тексту…

Вижу, как каменеет его тело и от злости краснеют глаза. Он сжимает бумагу в кулак, а ощущение, что сжимает и ломает меня.

– Хочешь сообщить что-то ещё? Я даю тебе эту возможность.

Сколько раз за прошедший год я слышала похожий вопрос в своих кошмарах:

«Ты хочешь мне что-то рассказать?»

Мне бы открыть рот и ответить ему! Рассказать все, как на духу! … Но я молчу. Признание замирает на языке.

Все внутри меня кричит ему: взахлеб рассказывает о моем неблаговидном поступке, признаваясь в корпоративном шпионаже годовалой давности, а губы, словно издеваясь, продолжают упорно молчать. Теперь-то я отлично понимаю, что он еще тогда все знал, но ждал от меня объяснений, только вот объяснить я не могу. Рот словно зашит накрепко!

Зажмурив глаза, я стараюсь усмирить обуревающий меня страх признания, наполняющий каждую клетку моего тела всепоглощающим ужасом и чувством вины, постыдным, отвратительным. Но либо сейчас, либо никогда. Если я сейчас же не скажу ему правду, мне останется винить во всем только себя…

«Дима, я… прости…»

Снова. Снова не сказала! Снова получилось криво. Ну, впрочем, ничего нового.

Значит завтра, и послезавтра, и так каждый следующий день этот сон будет повторяться до тех пор, пока я не сделаю правильный выбор!

«Прости меня, – тихонько выдыхаю я, – что бы я не сделала тогда, прости…»

– Знаю, что я не имела право в одиночку решать судьбу нашего ребёнка, – говорю уверено, хотя внутри вся в надрыве. – Не стоило этого делать.

– Не стоило, – срывается из его плотно сжатых губ, но глаза его по-прежнему опущены на документ.

– Я люблю тебя!

Замечаю, как дёрнулись мышцы на его лице при слове "люблю", и от чего-то становится гадко на душе. Не совладав с эмоциями, решаю подойти к нему вплотную и только глядя ему в глаза начинаю понимать, что это было ошибочное решение – приблизиться к нему так близко.

–Ты не веришь мне? – вопросительно вскидываю бровь, но не получаю ответа на свой вопрос.

Вместо этого, он хватает меня за горло и прибивает к зеркальной стене с такой силой, что кабина новенького лифта натужно скрипит и нервно дергается на стальных канатах. В его действиях нет никакой страсти или поддельной злости – он в настоящей ярости.

Стискиваю зубы от боли, не позволяя себе проронить ни звука. Меня окутывает ощущение "прощания", ощущение, что этот разговор финальный в моем и его терпении.

– Бл*ть, Кира, ты не устаёшь меня удивлять, – начинает душить, не давая возможности набрать кислорода в легкие. – Кажется, ниже падать уже некуда, но ты все продолжаешь и продолжаешь катиться вниз.

– Пусти, – задыхаясь, хриплю я. – Не понимаю, о чем ты?! – руками пытаюсь вырвать свою шею из железной хватки. – Почему ты не веришь мне?

Сейчас мне не до ехидных улыбок, он перекрывает доступ к воздуху и сжимает до тех пор, пока слёзы не замирают в уголках моих глаз.

Раздаётся характерный сигнал расходящихся в стороны дверей, жестокие руки ослабевают хватку, а потом и вовсе отпускают меня. Вонзаю потрясенный взгляд в мучителя и только потом перевожу его на стоящих на площадке перед лифтом мужчин, которые озадаченно смотрят на нас.

Словно совсем не замечая их, Дима уходит, но, сделав шаг, оборачивается ко мне и протягивает мятую бумагу, ту самую, что до сих пор держал в руке.

– Твое вранье всегда стояло между нами, – бесстрастным голосом произносит он. – Хотя бы раз! Один раз, – повторяет с презрительной усмешкой на губах, – я хотел бы услышать правду из твоего лживого рта. И знаешь, что? … Я принял бы его, окажись он хоть сыном заклятого врага!

Он говорит, но я не в состоянии его слышать. Опустив невидящий взгляд вниз, пару секунд разглядываю смятый лист, и только потом раскрываю и читаю: «Вероятность отцовства 0%. Предполагаемый отец исключается, как биологический отец тестируемого ребенка.»

Что?!

В первые секунды забываю дышать!

Дима с отвращением, разворачивается и уходит, оставив меня наедине с результатом анализа ДНК в руках.

Продолжаю стоять, уткнувшись носом бумагу, и меня раздирает на части от обиды: я стала пустым местом для человека, который был для меня всем. Чувствую себя настолько униженной, что хочется сравняться с землёй, лишь бы никто меня больше никогда не видел.

***

Ложь до боли надоела.

Нахожу в себе силы, разворачиваюсь, упираюсь ладонями в зеркальные панели, поднимаю взгляд и отчаянно вздыхаю, видя в них свое карикатурно искаженное отражение.

– Ко мне никого не впускать!

Наверное, весь этаж слышит, как Дима отдает приказ секретарше, и так хлопает дверью своего кабинета, что в приемной и переговорной дрожат стеклянные стены.

Решаю, что у меня больше нет времени на собственные чувства, боль и обиды, перевожу дыхание, вытираю лицо и иду следом за ним.

– Ну уж нет! В этот раз мы поговорим и закончим!

Побледневшая блондинка-секретарша торопливо вскакивает из-за стола мне навстречу и, подбоченясь встает у двери, преграждая путь, явно готовая защищать своего босса и его миллионы от любых посягательств.

– Сказано – не впускать, значит не пущу!

– Не вмешивайся, – бросаю на повышенных тонах и, грубо оттолкнув ее в сторону, без позволения врываюсь в кабинет.

– Дмитрий Евгеньевич, она… Она! … Я сейчас вызову охрану!

На взволнованные бессвязные оправдания своей секретарши Барс не реагировал, лишь сдержанным кивком головы указал той на дверь, и, не смея больше произнести ни слова, блондинка быстро покинула помещение, вновь отправляясь за компьютер.

Поток слов, что хотела сказать ему смешался с эмоциями, как только он поднял взгляд на меня и, немедля, стал направляться в мою сторону. Я думала, что буду смелой, смогу выстоять, заставлю его выслушать меня, но, попав в плен родных сердцу изумрудно-зеленых глаз, сломалась.

– Прости меня… – словно со стороны слышу себя и свой голос, который сипит от волнения.

– Не верю тебе.

– Так поверь! – взмолилась я.

Он молчит, не сводит с меня глаз, а я начинаю раздражаться.

– Год назад ты ждал, что я сама признаюсь тебе во всем. Попрошу прощения, – пытаюсь сказать громче, сквозь охрипший голос, – но за что? За то, что устроилась на работу в твою компанию с целью шпионажа даже не зная тебя? Могла ли я предположить сумасшедшее, невозможное, что мы встретимся, и вся моя жизнь перевернется?! Когда ты ждал моих объяснений – я промолчала потому, что правда, произнесённая вслух, порой ещё ужаснее, чем нам кажется, когда мы перебираем её в своих мыслях. Но спустя время у меня появилось так много слов для тебя! Это не от болтливости, и не от того, что мне было легко и неважно, бездумно, говорить их – а от того, что мы были вместе так мало, так мало, считаные дни, а я думала о тебе так много, весь прошедший год, и разговаривала с тобой – без тебя – все это время, изо дня в день признаваясь в своем предательстве.

Молчит, но слышит меня, я знаю… и продолжаю надеяться, что достучусь до его прощения.

– Я ненавижу себя за глупость и опрометчивость решений. Но ничего нельзя изменить: ни мои действия, ни тот поступок, поэтому сожаление от содеянного мучает еще сильнее.

– Тебе ведь не требовалось мое чертово прощение все это время! Хочешь извинений сейчас? Тогда попроси их у себя самой.

Зачем ковыряться словами, как ножом, в и так разорванном сердце?

Он словно попал прямо в центр!

Дима прав, осталось самое страшное – простить себя. Если кому и стоит просить у меня прощения, так это мне самой. Да только я не могу, потому что знаю, что не прощу. Возможно поэтому, я и надеюсь на прощение от него. Хочу, чтобы он сделал это вместо меня. Да только увы, он не желает облегчать мне задачу и быть посредником между мной и моей совестью.

– Знаю, что все испортила, очень сильно испортила, но, пожалуйста, Дима, не женись на ней! – взмолилась я.

До сих пор не пойму, что двигало мной в ту секунду. Как я посмела просить такое, зная, что это просьба может разрушить жизнь другой женщины.

– Я дал слово.

– Откажись от него… – в отчаянии шепчу я.

– Ты не имеешь права просить меня об этом.

– Но если я не скажу о своих чувствах сейчас, то больше шанса у меня не будет.

– Ты могла сказать мне об этом много раз за этот год.

– Черт возьми! Что ты хочешь, чтобы я сделала, чтобы возместить все? А? Что я должна сделать? У меня нет чертовой кнопки перезапуска!

С его уст вырывается лишь унизительная усмешка. Он словно старается поскорее избавиться от моего присутствия.

– А что скажешь по ситуации в компании сейчас?

– Ты ведь понимаешь, что среди твоих людей есть не просто корпоративный шпион, а настоящий предатель?

– Так кому мне верить?

– У каждого своя правда. Тот, кто передал тебе конверт с подделкой результатов ДНК, очевидно, имел на это веские причины.

– У меня нет оснований не доверять Андрею.

Только услышав его категоричный ответ понимаю, что этот разговор был ошибкой и продолжать его бессмысленно.

Но стоило мне повернуться к нему спиной и потянуться к дверной ручке, как он резко развернул меня к себе.

Смотрит на меня сверху вниз так, словно видит меня насквозь, все острые, разломанные осколки моей души. Никогда не видела такого взгляда, как у него. В нем все: голод, безумие и дикость в чистом виде; зрачки расширены, а в них – мое отражение.

– Скажи. Ребенок? Он мой?

– Ты ведь все читаешь по моим глазам! – срываюсь на крик я. – Неужели, там нет ответа?

Не даёт договорить. Резко притягивает мое лицо к себе и замирает на расстоянии вдоха. До боли хочу почувствовать вкус его губ, но он держит меня за горло, сохраняя дистанцию…

Кажется, что сейчас взвою!

Но разве что-то значат еще несколько секунд предвкушения в моей жизни!?

Задыхаюсь, потому что забываю дышать.

Резким движением впивается губами в губы. Отвечаю на его поцелуй прежде, чем я успеваю понять, что происходит. Язык по языку и сердце срывается в галоп.

С уст вырывается стон наслаждения. Снова по грани. Почти до слез.

Я и забыла, как бывает хорошо, когда тебя касается любимый мужчина.

«Люблю тебя» – так и осталось витать где-то между нами, блуждая среди наших чувств эмоций.

***

Поверил? Или все-таки нет?

На следующий день я вновь была в знакомом мне кабинете гендиректора корпорации «Bars», только, в этот раз, сидела рядом с ним – Дмитрием Евгеньевичем Барсовым – молодым миллиардером, единственным владельцем и держателем акций громадного строительного холдинга. Сегодня он был предельно собран и излишне резок в своих высказываниях, а все потому, что именно сейчас перед ним находились двое мужчин, один из которых был ответственен за все происходящее в его компании. А второй – замешан в попытке манипулировать нашими жизнями.

Они беспокойно ерзали на своих стульях в поисках комфортного положения. Но не в этот раз. Нервно поглядывая друг на друга, перебивая, что-то говорили в попытках защитить и оправдать себя, свои действия и решения, но оба лишь глубже себя закапывали.

Я же была здесь не в роли обвинителя, а в качестве женщины Барса.

Как только шок от разоблачения сошёл с их лиц, из уст одного полились грязные слова в мой адрес:

– Это она! – с перекошенным от злобы лицом, брызгая слюной, бесновался Горелов. – Признайся, сука! Нарочно она мою племянницу Олечку Орлову оговаривает, ради своего интереса! Да и нет никаких доказательств! Нет записей! Все выдумала, тварь! Если забыли, я вам напомню события годовалой давности – вот уж где настоящая шпионка! – уже не орал, а шипел, невежливо тыча пальцем в мою сторону. – Врет, изворачивается и придумывает!

Уверена, что все это происходило от страха, ведь бесшумное появление в кабинете того самого «пойнтера», что я видела в вестибюле, как оказалось – генерал-полковника, с опергруппой, означало одно – на пятки ему уже наступает само возмездие.

Дождавшись, когда он выскажется, Барс спокойно, не церемонясь и не меряясь с ним силой слова, разворачивает к нему монитор своего компьютера и предлагает внимательно наблюдать за всем, что происходит в отделах компании. На экране, как по команде, опергруппа начинает собирать сведения из журналов корпоративных систем, системы файлового аудита, поднимая все операции с документами, обращая внимание на изменение прав доступа к информации.

Осознавая всю беспомощность своего положения, Горелов сжимает руками голову, прекрасно понимая, что они используют все технические способы проверки подозрений, а главное, найдут неопровержимые доказательства его причастности. Дело времени.

– Ты ведь понимаешь, что и среди твоих людей есть крыса?

Провокационный вопрос прозвучал и повис в воздухе.

Дима на мгновение замер и посмотрел на Андрея, который как-то весь сгорбился и словно уменьшился в размерах под взглядом потемневших от гнева изумрудно-зеленых глаз. Мне казалось, что Барс вот-вот потеряет терпение, перегнется через стол и поднимет теперь уже бывшего друга за шкирку, придушив предателя. Но он, сунув руку во внутренний карман, лишь достал тот самый злополучный клочок смятой бумаги с анализом ДНК и бросил его ему в лицо.

– Ты, кажется, не понимаешь, с кем связываешься! – взахлёб стал оправдываться Андрей, причем с чудовищно неуместной иронией. – Если помолвка будет расторгнута, Лео Куинн не простит оскорбления, нанесенного любимой дочери!

– Я отчётливо осознаю, с кем веду игру, – сквозь зубы отчеканил Барс, будто поставив точку после каждого слова. – Но понимаешь ли ты, что сделал в угоду своей болезненной фанатичности?

– Я пытался защитить тебя и компанию! Неустойка за нарушение условий договора просто огромна!

– За счастье всегда приходится платить. Моё оказалось дорогим.