Глава 4
По возвращению домой мне хотелось не раздеваясь завалиться на скрипучий диванчик и прикрыть глаза, прокручивая в голове прошедшие события, еще больше вгоняя себя в уныние. Слишком много всего случилось за эти несколько дней…
Хотелось плакать, но даже это мне было недоступно… на пороге комнаты меня встретила Лида с орущим Митенькой на руках.
Запеленатый ребенок, кряхтел, весь извивался в ее объятиях и надрывался от крика, а крохотное личико было красным от натуги, и плакать он прекратил только тогда, когда я, мгновенно забыв обо всем на свете, прижала его к своей груди, затаив дыхание. Прошло? Нет, почти сразу все повторяется снова.
Младенческие колики – это настоящий кошмар!
Лида устало плюхнулась на диван, потерла глаза и помассировала виски…
– Садись, – протянула она, подняв на меня уставший, обеспокоенный взгляд, и похлопала рукой рядом с собой.
Митенька сильно кричит, беспокойно ворочается, и пытается выгнуть спинку, а у меня дрожат руки. Суки! Предательски дрожат от бессилия… Аккуратно опускаюсь на жёсткий диван рядом с подругой и, отклонившись назад на неудобную спинку, кладу малыша к себе на живот, предварительно его распеленав и задрав свое платье вверх. Но, видимо, именно сегодня это нехитрое правило «контакт кожа к коже» дает сбой, и не помогает ему успокоиться. Вот именно сейчас я понимаю выражение «сердце обливается кровью», когда смотрю на то, как мучается мой малыш, с гримасой боли на лице сжимая крохотные кулачки, елозя по мне ножками.
Вдох-выдох.
Пытаясь снять его внутреннее напряжение, нежно провожу рукой по спинке, чувствуя горячую кожу кончиками своих подрагивающих от тревоги пальцев… понимаю, что мне необходимо успокоится, но не могу справиться с собой, особенно теперь, когда уставшие от детского плача соседи начинают стучать в стенку…
Оно и понятно! Время на часах – пол третьего ночи! Но им сейчас совершенно точно не до моего бессильного отчаяния, а мне – не до них.
– Давай, я попробую, – тихо говорит Лида, придвигается ко мне, и бережно забирает у меня ребенка. – Я где-то читала, – продолжает она мягким голосом, – что тяжесть колик зависит от психоэмоционального климата в семье, особенно психологического состояния мамы, когда она становится нервной, истощена, и очень мало спит…
Митя еще пару минут плакал навзрыд, но постепенно затих, повернул ко мне свою голову, внимательно посмотрел, но почти сразу опустив припухшие от слез веки и наполовину засунув крошечный пальчик в рот, чутко уснул.
Я, осознавая правдивость ее слов, тяжело вздохнув, негромко и продолжительно застонала, откидываясь затылком на подголовник дивана. Все тело ныло от усталости, как после сильнейшего перенапряжения, а попытка снова поднять голову показала, что эта голова еще и кружится, вызывая легкую голодную тошноту.
– Не хочешь спросить, как прошёл мой вечер? – не открывая глаз, спросила я.
– Судя по состоянию твоих коленей, могу предположить, что это было настоящее испытание, – многозначительно протянула подруга. – И я не уверена, что имею право тебя об этом расспрашивать…
От услышанного я аж поперхнулась!
Лида, которая была крайне любопытна, и каким-то образом всегда ухитрялась находиться в курсе всех последних событий, сегодня смогла не просто удивить меня… она меня ошеломила! В растерянности, от замешательства глаза у меня открылись сами собой, а с губ сорвался короткий невнятный звук, больше напоминающий недоверчивый смешок.
– Даже так?! – я больше не могла скрыть истерической интонации в своем голосе. – Не верю я тебе! Вот ни на грамм!
– Кира, – сдержанно вздохнула она, – мое отношение к тебе – ты знаешь. А еще знаешь мое мнение по поводу твоих рисковых вылазок…
– Лида…
Я попыталась отделаться от нотаций и вклиниться в самое начало ее монолога, но она словно не заметила моей активной жестикуляции и продолжила:
– Я хочу и могу помогать вам с Митенькой!
– Твои силы небезграничны!
– В таком случае, у него есть отец! – упрямо продолжала она, словно надоедливый ребенок, считающий, что достаточно высказать желание, чтобы оно осуществилось. – Я помню, что ты мне запретила даже упоминать Барса… Но прошел год, и ты должна знать, что все изменилось! Ты упускаешь последнюю возможность его вернуть, а потом снова будешь страдать, только исправить уже ничего будет нельзя…
«Это и сейчас нельзя исправить!»
Да, действительно, все это время я не хотела слышать от Лиды, все еще занимающей должность секретаря одного из заместителей в корпорации «Bars», изменилось ли с ним… или в нем хоть что-то после нашего болезненного расставания.
– Уже очень поздно, а тебе завтра на работу, – отмахнулась я, пытаясь привстать для того, чтобы забрать у нее ребенка. – Спасибо, что помогла. Снова.
Лида расстроенно покачала головой, игнорируя мою грубость, встала и аккуратно положила малыша в кроватку, прикрыв его, подаренным ей же, одеяльцем. Подойдя к шкафу-пеналу, щедро накапала в стакан успокаивающие капли – двойную дозу, немного разбавила кипяченой водой и, протянув мне, скомандовала:
– Я остаюсь. Тебе не мешало бы выспаться.
Чувствую себя ужасно виноватой из-за того, что так оборвала ее, но молчу. Подтянув ноги, я залезаю под свой старенький плед, и закрываю глаза, но даже с учетом успокающего, мой организм, похоже уже не справляется со всем тем, что на него навалилось.
***
В своих беспокойных снах я снова и снова возвращаюсь в тот самый, мой последний вечер в пентхаусе Барса…
Эти сумбурные видения, словно закольцованная мелодия на проигрывателе, раз за разом переносят меня в этот самый момент моей личной точки невозврата:
Босиком я стою на краю открытой террасы, передо мной абсолютно прозрачный высокопрочный барьер-ограждение, который производит все то же ошеломляющее впечатление, потому, что выглядит хрупким, очень легким и крайне ненадежным, почти смешной конструкцией, удерживающей меня от падения. Ощущение такое, что я нахожусь на самом краю вертикального, крайне опасного обрыва. Неосознанно поджимаю пальцы на ногах, словно запрещая себе сделать последний, рискованный шаг… и камнем полететь вниз.
Поднимаюсь на носочки и, решившись, кладу обе руки на обруч парапета из нержавеющей стали, крепко сжимая его ладонями. Нагретый на дневном солнце он обжигает так, что кажется, будто кожа останется на нем, стоит мне только резко отнять руки, но я лишь крепче стискиваю раскаленные перила. Жар от металлического профиля проникает прямо под кожу, нагревая кровь и она, густея, лениво течет по моим венам… замедляется время, замедляются и все происходящие со мной события…
Я опускаю глаза, смотрю на свои пальцы, с силой сжимающие стальной планширь ограждения, и вижу, как мужские ладони накрывают мои руки.
Совсем не ощущаю присутствия Барса за своей спиной, просто знаю, что он там.
Удивительно! Дыхание не сбивается, нет ни мурашек на коже, ни дрожащих от предвкушения коленей. Всегда чувствовала его на уровне инстинктов…, а сейчас – ничего, я просто отключила этот тумблер в своей голове.
– Кираа… – выдыхает мне в затылок, растягивая мое имя, смакуя его – так тихо, что мне не верится, слышала ли я его вообще.
Хочу обернуться, но не могу. Стою, глядя перед собой, словно приклеенная к поручню из нержавеющей стали его руками…
– Ты хочешь мне что-то рассказать?
Неприятный холодок пронзает мою грудь: «Сколько раз за прошедший год я слышала этот вопрос, а еще большее задавала его сама себе?!»
Мне бы открыть рот и ответить ему! Рассказать все, как на духу! … Но я молчу. Признание замирает на языке.
Все внутри меня кричит ему: взахлеб рассказывает о моем неблаговидном поступке, признаваясь в корпоративном шпионаже, а губы, словно издеваясь, продолжают упорно скрывать некрасивую правду. Теперь-то я отлично понимаю, что он все знает сам, но ждет от меня объяснений, только вот объяснить я не могу. Рот словно зашит накрепко!
– Ты хочешь уйти? – спрашивает он, в ответ на мое молчание, тяжело сглатывая, и я чувствую, как к горлу подкатывает нервный ком.
– Дима, я…
Крепко зажмурив глаза, я стараюсь усмирить обуревающий меня страх признания, наполняющий каждую клетку моего тела всепоглощающим ужасом и чувством вины, постыдным, отвратительным. Но либо сейчас, либо никогда. Если я сейчас же не скажу ему правду, мне останется винить во всем только себя…
– Дима, я… прости…
Снова. Снова не сказала! Снова получилось криво. Ну, впрочем, ничего нового.
Значит завтра, и послезавтра, и так каждый следующий день этот сон будет повторяться до тех пор, пока я не сделаю правильный выбор! Только мое признание уже ничего не изменит. Не перепишет прошлое, не перекроит настоящее, и будущее… которого у меня с этим мужчиной больше нет.
– Кираа…
Я резко разворачиваюсь к нему: он пристально смотрит на меня, и я вижу, как его взгляд меняется, делается острее, изумрудно-зеленые глаза темнеют.
– Прости меня, – тихонько выдыхаю я, – что бы я не сделала, прости…
Хочу дотронуться до него, робко тянусь к нему, касаюсь пальцев, но он отдергивает руку, словно ему неприятны мои прикосновения, и делает шаг назад, увеличивая расстояние между нами. Даже такое незначительное движение доносит до меня аромат, что-то отдалённо-знакомое… не его, а тот самый, с запомнившимися, теперь отталкивающими нотками грейпфрута, апельсина, черного или розового перца… Особенный запах унижения, который теперь невозможно забыть.
Вскидываю голову, всматриваюсь в его лицо, но так и не могу понять, прочитать по его взгляду, кто был со мной в темноте комнаты клуба «Странгер».
«Это был он!.. Нет, не он…»
Он не смотрит на меня. Ему неинтересно. Желваки твердые. Все в нем твердое, даже его осуждающее молчание…
***
Вскакиваю, сажусь и осматриваюсь, словно это не меня весь прошедший год один и тот же сон беспокоит с удивительной постоянностью. Но, в этот раз, я никак не могу вспомнить казалось бы незначительную, но очень примечательную деталь, которая засела в моем мозгу, как тончайшая заноза.
– Выспалась?
Я пожимаю плечами, потягиваюсь и, щурясь, смотрю на часы: полседьмого утра…, а уже через секунду, сон, вместе с одеялом, с меня словно ветром сдувает. Только те, кто жил в коммуналке, меня поймут: в ванную надо занимать очередь. Народу в квартире много, поэтому в ванной всегда кто-то стирает, моется, бреется…
На бегу заглянув в детскую кроватку, убедившись, что Митенька еще крепко спит, чмокнула Лиду в щеку, и, перекинув через плечо большое махровое полотенце, на цыпочках двинулась по коридору, по памяти обходя скрипучие половицы.
***
Позднее утро оказалось сумбурным: суета, эмоционально-тяжелый разговор с непримиримыми соседями, перестиранные и прокипячёные жёсткие пелёнки, от стирки которых потрескались руки…, да еще Лида, забывшая у меня свой электронный органайзер с записями предстоящих сегодняшних встреч, без которого, как оказалось, ей никак не обойтись. Именно поэтому сейчас я, впервые за год, стояла на тротуаре, как раз напротив высоченного многоэтажного здания: ультрасовременного небоскреба из стекла и бетона, пять последних этажей которого занимал головной офис громадного строительного холдинга «Bars».
Практически непрерывно снующие машины проезжали по широкому, шестиполосному проспекту, а пешеходы ловили момент – зеленую волну светофоров, чтобы быстро перейти оживлённую дорогу. Я же оставалась на месте, стояла, запрокинув голову, крепко удерживая ручку детской коляски, находясь под неизгладимым впечатлением своих же собственных воспоминаний. Взгляд восхищенно прошелся сверху вниз по внушительному модерновому фасаду и остановился на вращающихся дверях, бегающих по кругу, впускающих и выпускающих снующих по своим делам офисных клерков…
Лида обещала, что встретит меня у входа, но, видимо, забыла всё на свете за своей работой, поэтому я вот уже добрых десять минут стою на одном месте и пытаюсь ей безуспешно дозвониться. Зажав в руке телефон, вновь повернулась к дороге, прислонилась к фонарному столбу и, растянув на лице вымученную улыбку, продолжила рассматривать подъезжающие и отъезжающие дорогие автомобили, старенькие, но резвые машины-такси, автобусы и людей, суетящихся, словно растревоженный муравейник огромного мегаполиса.
Митенька заворочался и захныкал, а я, в сотый раз я посмотрела на противоположную сторону дороги, пытаясь убедить себя, что при удачном стечении обстоятельств, не привлекая к себе внимания, я смогу дойти до пропускного пункта охраны, передать злосчастный органайзер и остаться никем незамеченной.
Еще раз взглянув на предательски молчащий телефон, потом на нетерпеливо ерзающего в коляске сына, дождалась зеленого сигнал светофора и, вместе с людским потоком, осторожно ступила на проезжую часть…
Все оказалось не так страшно, как мне представлялось: знакомого внедорожника «Lamborghini Urus», принадлежащего Барсу нигде не было видно, а бывших коллег, вдогонку швырнувших в меня увесистый, вполне заслуженный ком грязи, по пути не встретилось. Припарковав детскую коляску, выудила забытый Лидой новомодный гаджет, и, за неимением переноски, крепко прижав к себе новорожденного сына, вошла в большой ярко-освещённый мраморный холл здания.
К моему настороженному удивлению, только старый охранник Михалыч, застенчивый малоразговорчивый дед с лицом бультерьера, узнал меня, когда я подошла к ограждению турникета.
– Давненько тебя не было, Кира… – он встретил меня добродушной улыбкой, продолжая, – У тебя нет оснований верить мне, но, в этом здании я так и не смог встретить человека, кто бы так усердно продолжал работать, как ты!
Мои нервы и так были взбудоражены, поэтому я не смогла сдержать нараставшие эмоции, протянула ему руку и пожала, крепко, с благодарностью стискивая морщинистые пальцы.
– Мне нужно передать это на семьдесят второй…
– Буду рад помочь, – растянул губы Михалыч в благодушной улыбке, и взял протянутый мной девайс. – Рад был снова увидеть тебя, Кира.
Сколько я помню, он всегда улыбался, не раскрывая рта, не разжимая губ, совершенно беззвучно. Интересно. Каждый человек настолько индивидуален, что видит что-то такое, чего совершенно не замечают другие…
– Спасибо! – произнесла я слабым голосом. – Буду вам очень благодарна…
Я снова взяла его руку и с признательностью крепко пожала ее… едва успев отскочить в сторону, чтобы не столкнуться с Дмитрием Евгеньевичем Барсовым – собственной персоной.
Он шёл, не глядя никуда, думая о чём-то своём… не один, твердой рукой придерживая за точёную талию сногсшибательную блондинку, ведя ее к выходу галантно, достаточно умело, намеренно долго задерживая раскрытую ладонь на ее спине.
Меня ошпарило отчаянием!
Я так остро увидела разницу между ней и собой, что еще больше почувствовала грань, отделяющую мечты от повседневности, убедившись в своей никчемности. Она – холодновато холеная, профессиональная жена и любовница с идеальной прической, безупречным макияжем и непогрешимым маникюром; а я… в старенькой заношенной куртке, с надвинутой на лоб вязанной шапкой и волосами, собранными в неряшливый, но удобный низкий пучок, со слишком заостренными и четко очерченными скулами, скорее от голода, чем от изнуряющих новомодных диет.
Изящная, красивая… так подходящая ему! … А я?
Они шли вперед, и толпа охотно расступалась перед ними, чувствуя их превосходство, и только я в последний момент рвано дернулась в сторону, прижимая ребенка к себе… сердце застучало так громко, что его стук почувствовала прямо в горле…
У самого турникета мы с Барсом лишь вскользь столкнулись взглядами, и меня обожгло. Нет, не так – меня прожгло… подчеркнутым безразличием. И только сейчас я поняла, что совсем не нужна тому, кто весь прошедший год жил в центре моей вселенной…