Глава 7

Он на мгновение умолк, словно увязнув в собственных мыслях.

Мы оба замерли, разглядывая друг друга. Он смотрел на меня скорее с недоверием, чем непониманием, – приглушенный свет только обострил все черты его лица: на скулах напряглись желваки, губы превратились в тонкую ниточку, а изумрудно-зелёные глаза полыхнули праведным гневом.

Чувствую, как его пальцы до сих пор сжимают мой локоть, и пытаюсь выдернуть руку, но его хватка слишком сильная.

– Отпусти, – молю я, – Пожалуйста, отпусти меня!

И пусть потом мне будет стыдно за эту слабость, но сейчас я хочу остаться одна.

Хочу… разрыдаться, ведь, когда он так близко, воспоминания возвращаются все до единого. Буквально все: слова, поцелуи, прикосновения; признание, сказанное тихо, шепотом, о том, что он никогда не умел прощать. Всё! И от всего этого мне хочется громко кричать, да больше не могу. Едва есть силы сползти спиной по двери на пол и завыть, обхватив плечи руками, оплакивая прошлое и невозможное настоящее.

Хочу… убивать себя снова и снова!

Хочу… но продолжаю все так же неподвижно стоять рядом с ним, прямо в центре моей разрушенной вселенной потому, что не имею права показать ему, насколько моя слабость зависит от него.

– Отпусти!

– Нет, – его рука так и продолжает сжимать мой локоть, не отпускает, наоборот, давление лишь усиливается.

Дергаюсь, но хватка становится сильнее.

Больно. Вот сейчас мне становится по-настоящему больно. Эта боль прорывается изнутри, прямо из сердца. Настоящая. Реальная.

Контроль потерян. Полостью. Абсолютно. Бесповоротно.

Свободной рукой бью его по плечу, но он словно ничего не замечает. Не двигается, позволяя мне делать это. Молчит. Только рвано дышит… Удар, еще удар. Они сыплются беспорядочно, часто и резко, как град, до тех пор, пока я не встречаюсь с ним глазами… и только ярость в его пламенеющем, немигающем взгляде заставляет меня остановиться.

Задыхаюсь… словно он пробил мне грудную клетку и держит в своих руках мое сердце, отсчитывает последние удары. Казалось, стоит ему чуть сильнее сжать пальцы, и оно перестанет биться.

Замираю…

Подаюсь навстречу, и в этот же момент он впивается в мои губы. Целует. Кусает губы. Хватаюсь за его плечи. Упаду. Зарывается в мои волосы, движение губ грубое, больное от страсти, что так и не была забыта. Тело дрожит. Обхватывает одной рукой мою талию, теснее притискивая к себе, а другой удерживает голову, не позволяя отстраниться. Дышать не могу. Так всё знакомо и совершенно иначе: жадно, больно, горячо. Отвечаю ему со всей силой, что осталась во мне. И хочется ещё больнее… ещё глубже, острее… до новой рваной дыры в сердце. Прижимаюсь к нему. Запускаю пальцы в короткие жесткие волосы на затылке. Губы горят от поцелуев. Ноги подкашиваются. Соски трутся о ткань. Но мне так мало! Это мой глоток воздуха. Моё дыхание. В нём. В этом мужчине. Я все еще люблю его. Так больно люблю.

Громкий детский плач… и нас словно от удара током, буквально отшвыривает друг от друга.

В долю секунды я забываю обо всем, преодолеваю расстояние до кроватки сына и беру его на руки, пряча личико на своей груди от нежеланного визитера. Увидев его яркие, изумрудно-зеленые глазки он сразу все поймет…

Не мне тягаться с ним и его баснословно дорогими адвокатами!

Страх, что он заберет у меня ребенка, растекается по венам подобно яду, отравляя каждый сантиметр напряжённого до предела организма. Он начинает распространяться откуда-то из области груди, а затем медленно-медленно ползёт вниз. В животе образовывается давящая пустота, руки начинают слегка покалывать, но этого ему мало, и страх ползёт ниже по онемевшим ногам. Тело покрывает холод, точнее леденящая душу прохлада, но вот что удивительно – панической атаки нет. Голова при всем этом остаётся абсолютно ясной, и всему причина – малыш на моих руках.

– Зачем ты пришел? – спрашиваю, поворачиваясь к нему, тут же осуждая себя за страх, который только удваивает раздражение и ухудшает ситуацию.

Нападение – лучшая защита.

– Нам нужно поговорить.

– Сейчас не время, – максимально смягчаю тон, – и не место.

– Ребенок…

– Не твой, – на одном дыхании отвечаю я, не отводя глаза. – Это сын моего мужа.

Бессовестно вру, и сама захлёбываюсь в этой лжи. Но мне не привыкать! Я больше никому не дам играть своей жизнью, своим сердцем и на моих слабостях. Нет. Я пережила это.

***

Надрывный плач сына звучал слабее, но он был все так же непрерывен, заставляя мое сердце сжиматься…

Будто не зная, куда деть глаза, Барс стал осматривать комнату, и делал это с нескрываемым брезгливым вниманием. Все, что я так мечтала спрятать от него, вывернуто наизнанку: откровенная бедность, обшарпанные стены, развешанное на веревке детское белье – все попало в поле его зрения.

Я облизнула пересохшие губы и сделала глубокий, успокаивающий вдох. Мне так не хотелось обнажать перед ним свою уязвимость!

– Почему вы все-таки развелись?

– Не твоё дело, – быстро ответила я, наблюдая, как на его щеке дважды дернулся мускул. – Ты потерял право спрашивать меня об этом!

Сразу увидела, как изменились его глаза, меняя цвет с изумрудного на почти-черный, как зрачки сузились, приобретая некую жуткую нотку, и я боязливо съёжилась, словно жертва перед хищником. Он сделал шаг ко мне, но я автоматически или интуитивно отступила назад, пока не упёрлась спиной в край детской кроватки, слегка сдвинув ее, отчего та протестующе заскрипела, а мужские губы потрясающе красивой формы изогнулись в саркастической усмешке.

– Может быть, ты и права, – задумчиво произнёс Барс, остановившись и прислонившись к небольшому, единственному столу, поморщился, оглядывая ещё раз чистенькую, но очень скромную комнату. – Это действительно не мое дело. Считай мой интерес прихотью или нездоровым любопытством… как тебе будет удобно. Мне все равно.

Он продолжал что-то еще говорить мне, но я не слушала. Лишь внимательно следила за тем, как ведет себя хозяин положения – позволяя себе перебирать мои неоплаченные квитанции, просроченные счета и прочие бумажки, отбрасывая их в сторону одну за другой.

Взяв одну, с детской портретной зарисовкой, он на секунду задумался, постукивая пальцами по столу, и отчетливо произнес:

– Я хочу, чтобы ты вернулась.

Я упорно продолжала его не слышать… но, уловив эти слова от него, меня ошпарило, как кипятком.

– К тебе?

– В мою компанию, – исправился он с бесстрастным спокойствием. – На ту же должность и зарплату, которая была, – медленно проговаривал он, вбивая каждое слово, словно гвоздь. – Оформим досрочный выход после декретного отпуска с сохранением ставки и подходящими случаю привилегиями, скажем, в виде плавающих выходных.

– Но все сотрудники знают причину моего увольнения!

– Никто не в курсе, кроме узкого круга лиц, обладающих информацией ограниченного доступа, поэтому твое возвращение к работе не будет проблемой.

Он посмотрел на меня, и в глазах его я увидела себя со впалыми щеками и затравленным взглядом. Теперь я знала, что значит быть никем, ничем, ничего не иметь, кроме острой необходимости выжить и вырваться из круга нищеты. Придирчиво разглядывая своё отражение, я, прям до дрожи, захотела дать себе что-то большее…

Но, вместо логичного согласия, с языка срывается противоречивый вопрос, словно вопреки моему желанию:

– Зачем я тебе? – неловкая пауза режет слух. – Просто не могу понять! На тебя работает целый штат первоклассных архитекторов!

Он поморщился, встряхнул головой, словно прогоняя от себя только ему ведомые чувства, и, в следующее мгновение, мое сердце сделало настоящий кульбит, в ответ на его реакцию на вполне логичный вопрос.

– Я…

Барс не мог подобрать слова. Видимо я попала в самую точку.

– Мне не нужен новый квалифицированный проектировщик… – наступила еще одна пауза, более тягостная. Для меня. – Мне нужен опытный шпион. У тебя есть нужное умение, необходимая практика, но дело не только в этом – у нас нет времени, чтобы искать кого-то другого. Я заплачу тебе…

Он говорил спокойно, но каждое его слово било пронзительно, наотмашь.

– Накануне мы достигли договоренностей о слиянии с «Balfour Beatty», которое позволит нам приобрести контрольный пакет акций знакомой тебе китайской «HNA Group». Но эта сделка должна оставаться в секрете, чтобы максимально избежать непредвиденных рисков.

Слушая его, я представила себе, что весь этот ад мне придется пройти снова: выкручиваться, обманывать, постоянно врать – врать коллегам, друзьям и… даже близким людям. Статус так необходимого ему контракта изменится на «Заключен», слияние будет успешно завершено, и он быстро забудет о той, кем пожертвовал ради многомиллиардной сделки, а эта бесконечная ложь потом будет еще долго резать меня пополам, словно ножницы!

– Корпоративная квартира, оплата твоих долгов, возможность выбраться из всего этого дерьма, – он обвёл рукой скудное внутреннее пространство моей комнаты, – и куча долгосрочных перспектив!

Он, вдруг, замолчал, глядя на меня… и его молчание поселило пронизывающий холод внутри; сделал шаг, приблизившись вплотную, и напомнил:

– Я думал, что ты продала свои принципы у меня в клубе!

Проигнорировала его выпад. В очередной раз. Лишь на секунду я закрыла глаза: мне казалось, что рушится все вокруг, но, если честно, было совсем не жалко.

– Тебе придется пообещать мне намного больше, – я отвечала ему на пределе чувств, словно с кусками плоти срывая с себя все маски, все невысказанные слова, все невыплаканные слёзы. – Ты никогда не дотронешься до меня!

***

Ошибаюсь лишь единожды, когда, разорвав зрительный контакт, ненароком смотрю на его рот. Притягивающие взгляд скульптурно-очерченные губы сжаты, пока он внимательно меня слушает, а потом очень медленно растягиваются в хищной усмешке, и моя решимость расползается на лоскуты.

– Я согласен, – с нескрываемым наслаждением изощрённого садиста отвечает он, ухмыляясь этой отвратительной, будто приклеенной к лицу улыбкой. – Это будет совсем не сложно. Хотя, я не вижу связи, но мне уже нравится твой профессиональный подход к делу. Если ты хочешь уточнить пикантные детали нашей договоренности, то меня интересуют исключительно сугубо-деловые отношения. Если бы я захотел продолжения наших нечастых встреч – я бы отправил тебе флаер своего клуба.

Громкий одиночный звонок в дверь поставил точку в нашем напряженном противостоянии.

Из своей комнаты снова заворчала соседка…

По подъезду разнеслось эхо настойчивого стука…

Вздрогнув, метнула взгляд в сторону звука, и только потом посмотрела на Барса, который, облокотившись спиной о стену, скрестив на груди руки, всем своим видом показывал мне, что никуда не собирается уходить. С желанием быстро избавиться от нетерпеливого визитёра, который продолжал трезвонить, вернула сына в кроватку и пошла открывать, плотнее запахнув на груди полы домашнего халата.

Беспокойство нарастало, я слишком боялась оставлять их одних, но если не выпроводить настырного посетителя, то он поднимет на уши всю неспокойную коммуналку.

На пороге стоял Игорь.

Окидываю его встревоженным взглядом и не могу вспомнить, за что я могла любить его в той, своей прошлой жизни…

– Уходи, – прозвучало хлестко, как удар, унизительная оплеуха.

– Я принёс копию заявления, составленного моим адвокатом, об установлении факта признания отцовства. В судебном порядке будет назначена генетическая экспертиза. Теперь ты просто не посмеешь ее проигнорировать!

– Такими действиями ты только выставишь себя посмешищем! Ребенок не твой! – честно ответила я.

– Не возьмёшь, значит? – он словно выплёвывал слова, а я с грустью думала о том, сколько же времени он копил в себе эту ненависть.

– Оставь в почтовом ящике.

Он тяжело задышал, раздувая ноздри, его лицо пошло пятнами гнева. Я попыталась захлопнуть дверь, но, поставленная им нога, не позволила мне это сделать. Выставила руку в сторону, загораживая ему проход, но он бесцеремонно схватил меня за плечо и с силой толкнул сначала в коридор, а потом в комнату.

Раздался треск – тонкая после многочисленных стирок ткань халата порвалась, обнажая кости выступающих ключиц, которые торчали, словно остовы переломанных крыльев…

Судебные бумажки разлетелись по полу…

Митя истошно заплакал…

– Играть со мной вздумала? Сука! – Игорь вдавил меня в стену, одним движением выбив дыхание из груди. – Я отсужу его у тебя! Совсем не увидишь! Будет жить со мной! Лишу тебя всех прав!

Словно по кадрам я наблюдала за тем, как как он занес сжатый кулак, но удара не последовало: его запястье было крепко перехвачено более сильной мужской рукой.

Я успела увидеть, как изумрудно-зеленые глаза совсем рядом сверкнули ледяной яростью…

Игорь замолчал так резко, будто его схватили за горло.

– Отпусти, – Барс говорил тихо, но в его голосе было столько скрытой, звенящей угрозы, что даже я негромко сглотнула, – и медленно отойди от нее, – продолжил все тем же вкрадчивым голосом, но его тон при этом становился все страшнее.

Игорь разжал пальцы освобождая ворот моего халата, и сокрушенно свесил руки вдоль тела.

– Только за то, что ты прикоснулся к ней, я могу раздавить тебя об пол прямо здесь и сейчас, – с ледяным хладнокровием продолжил Барс, – но не хочу пугать из без того кричащего ребенка. Если ты сделаешь это опять, то будешь иметь дело со мной. Поверь мне, это тебе совсем не понравится…

– Сын мой, – взволнованно пролепетал Игорь побледневшими губами, – и я докажу это через суд! Она, – он ткнул в меня дрожащим пальцем, – даже не в состоянии содержать его…

– Позволь мне объяснить тебе кое-что, чтобы мы поняли друг друга: мой адвокат размажет любое обвинение, как нож масло. Уж об этом я позабочусь лично.

Игорь сглотнул, видимо хотел еще что-то сказать, но просто промолчал. Поджав губы, кивнул, и только потом Барс сделал широкий шаг назад, отряхивая руки, точно запачкался в грязи, позволив сопернику быстренько ретироваться. Дверь за ним хлопнула, закрываясь, а я вздрогнула, ещё плотнее стянув полы порванного халата, отводя взгляд в сторону, боясь встретиться с изумрудно-зелеными глазами.

– Спасибо… – тихо прошелестели бледные, искусанные в попытках удержать слезы, губы, – но сейчас я хочу остаться одна…

– Ты уедешь со мной прямо сейчас! – он, будто не слышал моих слов. – Собирай вещи! – Обвёл помещение взглядом, от которого окружающие втягивали головы в плечи, и продолжил, – Хотя… какие тут, к чертям, вещи?!

Наверное, с каждым такое бывало: молча стоишь, улыбаешься, а боль изнутри ломает рёбра, и ты кричишь внутри себя от свинцовой усталости, но никто не слышит…