Глава 38

Голос преподавателя монотонно гудит где-то на фоне, рассказывая о тонкостях дифференциальных уравнений, но я не слушаю. Мои пальцы механически крутят ручку, оставляя на полях тетради бессмысленные завитки. Я улыбаюсь, глядя на Макса, который сидит через проход. Он ловит мой взгляд, ухмыляется, и его глаза – с теплыми искрами – кажутся такими простыми, такими безопасными. Никакой боли. Никаких ран. Просто легкость, которой я так отчаянно жажду. Звонок разрывает тишину, аудитория оживает: шуршание тетрадей, скрип стульев, смешки. Макс тут же оказывается рядом, его рюкзак небрежно болтается на одном плече, а улыбка – та самая, мальчишеская, чуть дерзкая – заставляет мое сердце биться чуть быстрее. Не потому, что я влюблена. Нет. Просто потому, что это приятно. Это отвлекает. Это не Егор. – Ну что, Саша, готова к реваншу? – подмигивает он, намекая на нашу последнюю игру в настолки в кафе. – Ты мне должна победу, знаешь. Смеюсь, заправляя прядь волос за ухо, наклоняюсь чуть ближе, позволяя своему голосу звучать мягче, игривее. – Готова? Макс, я тебя размажу, – отвечаю, а он хохочет, качая головой. Его смех – как свежий ветер, уносит прочь тяжелые мысли, которые я запрещаю себе думать. О больничной койке. О Егоре. О его глазах, которые, я знаю, ищут меня. Но я не хочу быть найденной. Не сейчас. Никогда. – Сегодня вечером, в семь, в «Кофе и книгах», – предлагает он, взгляд задерживается на мне чуть дольше, чем нужно. – Будешь? Киваю, чувствуя, как внутри что-то сжимается, но я давлю это чувство. Улыбаюсь шире, ярче, как будто я – та Саша, которая не знает боли. Не знает предательства. Не знает, каково это – узнать, что человек, которого ты любишь, может быть отцом ребенка другой. – Буду, – отвечаю, голос звучит уверенно, почти вызывающе. – Но только если ты не будешь ныть, когда проиграешь. Макс смеется, и мы идем по коридору, болтая о какой-то ерунде – о новой группе, о мемах, о том, как он однажды пролил кофе на лекции и пытался вытереть пятно рукавом. Это легко. Это безопасно. Это не Егор, чье имя, как нож, каждый раз режет сердце. Я флиртую, смеюсь, позволяю себе быть той, кем я никогда не была, – дерзкой, свободной, той, кто живет ради себя, а не ради других. Ради него. На перемене я замечаю Лизу. Она стоит у окна, листая что-то в телефоне, ее рыжие волосы собраны в небрежный пучок. Обычно мы болтаем без умолку, но сегодня она смотрит на меня странно, почти с тревогой. Подхожу, все еще с улыбкой, которую я нацепила, как маску. – Привет, – говорю, и мой голос звучит слишком бодро, слишком неестественно. Лиза хмурится, ее глаза изучают меня, как будто она видит кого-то другого. – Саш, ты в порядке? – спрашивает искренне, что я почти срываюсь. Почти. Но я не могу позволить себе слабость. Не теперь, когда я решила, что больше не буду той Сашей, которая растворяется в других. Которая любит до боли, до потери себя. – Все отлично. – Моя улыбка становится шире, почти хищной. – Почему ты спрашиваешь? Лиза кладет телефон в карман и скрещивает руки на груди. Ее взгляд – как рентген, будто она видит все, что я прячу. Но я не дам ей заглянуть глубже. – Ты какая-то… другая. Ты улыбаешься, шутишь, но это не ты. Что происходит? Это из-за Егора? Имя. Это чертово имя. Оно, как удар током, заставляет тело напрячься, но я не подаю виду. Только сжимаю кулаки в карманах джинсов, чтобы она не заметила, как дрожат мои пальцы. – Ничего не происходит, Лиза. – Мой голос холодный, резкий, как лезвие. – Я просто живу. Разве нельзя? Хватит уже видеть во всем драму. Я сама устала от них. Ее глаза расширяются, и я вижу, как она теряется. Лиза, моя лучшая подруга, которая всегда знала, как меня поддержать, сейчас смотрит на меня, как на незнакомку. И, черт возьми, она права. Я не та Саша, которую она знала. Та Саша умерла в тот момент, когда Вика, с ее идеальной улыбкой и слезами в глазах, рассказала мне о ребенке. О ребенке Егора. О том, как он «выбрал» ее. Я не знаю, правда ли это, но боль от этих слов была такой реальной, что я до сих пор чувствую ее в каждой клетке. – Саш, прятаться за этой маской – не выход, – говорит Лиза, голос становится тише, почти умоляющим. – Ты не можешь просто притворяться, что все хорошо. Если тебе больно, если ты переживаешь из-за Егора… – Хватит! – рявкаю я, и мой голос эхом разносится по коридору. Несколько человек оборачиваются, но мне плевать. – Хватит говорить о нем! Я не хочу слышать это имя! Понимаешь? Я устала! Все только и делают, что говорят о Егоре, о его аварии, о его чертовой жизни! А как же я? Я тоже имею право жить, Лиза! И если для этого мне нужно быть не собой, то так и будет! Лиза отступает на шаг, ее лицо бледнеет, в ее глазах боль. Но я не извиняюсь. Не могу. Не хочу. Я не хочу быть слабой. Не хочу быть той, кто плачет по ночам, вспоминая его руки, его голос, его глаза. Я хочу быть сильной. Хочу быть той, кто выбирает себя. Той, кто позволяет себя любить, а не любит до самоуничтожения. Потому что любовь – это боль. Это предательство. Это Вика с ее тестом и ее словами, которые до сих пор разрывают мне сердце. – Саш, – шепчет Лиза, но я не даю ей договорить. – Оставь меня в покое. – Я разворачиваюсь, уходя по коридору. Мои шаги быстрые, уверенные, но внутри все дрожит. Я не хочу видеть ее жалость. Не хочу видеть ничью жалость. Я хочу жить. Хочу дышать. Хочу забыть. Дома все еще хуже. Мама встречает меня в прихожей, ее глаза полны тревоги, как всегда. Она поправляет очки, теребит край свитера – ее привычка, которая всегда успокаивала меня, но теперь раздражает. – Саша, ты опять не была у Егора. Он спрашивал о тебе. Ему тяжело, он… – Хватит, – обрываю я, звучит так холодно, что даже мама замирает. – У него есть кому к нему ходить. Вика там, разве нет? Я всего лишь его сводная сестра, мама. Хватит говорить о Егоре. Меня достали эти разговоры. Все только о нем, о нем, о нем! Он сильный, он справится. Мама смотрит на меня, как будто не узнает. Ее губы дрожат, но она молчит, и это молчание режет меня сильнее, чем ее слова. Я знаю, что она хочет сказать. Что Егор в больнице, что он, возможно, не сможет ходить, что он спрашивает обо мне. Но я не хочу слышать. Не хочу знать. Не хочу чувствовать эту боль, которая разрывает меня каждый раз, когда я думаю о нем. О том, как он смотрел на меня, как обещал, что мы будем вместе, несмотря ни на что. А потом – Вика. Ее слова. Ее тест. Ее ребенок. Его ребенок. – Саша, – начинает мама, но я не даю ей договорить. – Я ухожу. – И направляюсь в свою комнату. Переодеваюсь быстро, почти лихорадочно. Джинсы, черная майка, кожаная куртка – одежда, которая делает меня другой. Не той Сашей, которая плакала по ночам, сжимая его старую футболку. Не той, которая ждала его звонков, его слов, его любви. Я надеваю маску – яркую, уверенную, холодную. Ту, которая не любит, а позволяет себя любить. Ту, которая живет ради себя. Когда я выхожу из комнаты, мама все еще стоит в прихожей. Она открывает рот, чтобы спросить, куда я иду, но я обрываю ее: – Не жди меня. Никогда не говорила с ней так. Никогда не была такой. Но теперь я другая. И если для этого мне нужно быть грубой, холодной, злой, я буду. Потому что быть той Сашей, которая любит, значит умирать каждый день. Хватаю сумку и выхожу, не оглядываясь. На улице уже темнеет, воздух прохладный, пахнет осенью и свободой. Макс ждет меня, его байк припаркован у обочины дороги. Он улыбается, протягивая шлем, я сажусь позади, обнимаю его, не позволяя себе думать. Не позволяя себе чувствовать. Моя улыбка – как броня. Она защищает меня. От боли. От прошлого. От Егора. – Готова повеселиться? – Всегда. – Голос звучит так, будто я верю в это. Будто я действительно готова. Будто я не умираю внутри каждый раз, когда вспоминаю его. Егора. Его глаза. Его слова. Его предательство. Прижимаюсь к Максиму сильнее, байк набирает скорость. Я не буду той Сашей, которая любит. Не буду той, которая растворяется в других, которая отдает себя до последней капли.